Августин Соколовски
I
Есть странные мнемонические мосты, перекинутые через века и континенты. В сериале «Нарко» американские спецслужбы преследуют Пабло Эскобара на улицах Медельина — административного центра колумбийского департамента Антиокия. Наркоторговля, насилие, власть, смерть. И вдруг само название места уводит нас от экранного мира к берегам древнего Оронта, в Антиохию — город, чьё имя отозвалось в названии далёкой колумбийской провинции.
Так работает память: иногда ей нужен не трактат, а созвучие. Не доказательство, а зацепка. Антиокия — Антиохия. Медельин — древний Восток. Кокаиновый картель — время еретиков. Конечно, аналогия не равна тождеству, но образы уже вступили в игру: человек способен распространять не только вещество, разрушающее тело, но и учение, которое, с точки зрения Церкви, искажает представление о Боге.
II
В древней Антиохии жил Лукиан — пресвитер, учёный, мученик. 28 октября по новому стилю Православная Церковь вспоминает его память. Его имя окружено парадоксом: Лукиана почитали как мученика, но на него же ссылались ариане, искавшие в прошлом оправдание собственному учению. Арий и некоторые его единомышленники связывали себя с Лукианом и его традицией; часть сторонников арианства называли лукианистами. Один человек оказался вписан в несовместимые повествования.
Кто же он - Лукиан? Тот, кем его помнят, или тот, кем его объявляют? Может ли имя принадлежать сразу нескольким историям?
III
Здесь литературная игра соприкасается с серьёзной богословской проблемой. Имя можно присвоить, цитату — вырвать из контекста, предание — превратить в аргумент. Но почитание святого не сводится к тому, кто сумел включить его в собственную генеалогию. История Лукиана напоминает: память не всегда прозрачна, а наследие не всегда послушно своим наследникам.
IV
Арианство затрагивало самую сердцевину христианского исповедания — божественное достоинство Сына Божия, Иисуса Христа. Спор шёл не просто о терминах, а о том, Кого исповедует Церковь. Имя Лукиана оказалось на перекрёстке дорог, ведущих к различным богословским выводам. Однако было бы неверно отождествлять его собственные взгляды с учением Ария: свидетельства о богословии Лукиана фрагментарны, а характер его связи с позднейшими арианами остаётся предметом исторических дискуссий.
О письменном наследии Лукиана известно немного, значительная часть его трудов не сохранилась. Но имя пережило тексты, а предание оказалось долговечнее многих книг. В церковной памяти он остался мучеником и учителем. Парадоксально: человек, чьи слова дошли до нас лишь в ограниченном объёме, продолжает присутствовать в споре о том, кому принадлежат слова и кому принадлежит истина.
V
И вот мы возвращаемся в Медельин. Экранная Антиокия становится случайным зеркалом Антиохии — города, где развернулась драма иного рода. Там тоже шла борьба за верность, за влияние на человеческое сознание, за право определять, что истинно, а что ложно. Но сходство это литературное, а не историческое: разные эпохи, разные формы зла, разные ставки.
Антиокия напоминает об Антиохии. Антиохия возвращает нас к Лукиану. Лукиан — к арианству, арианство — к вопросу о Христе. Случайное созвучие превращается в путь памяти, на котором массовая культура неожиданно открывает дверь в глубину церковной истории.
VI
В этом созвучии есть и другая историческая траектория. Христианство постепенно утрачивает своё прежнее присутствие на Ближнем Востоке — в землях, где оно родилось, — тогда как Антиохийская Церковь продолжает развивать свою миссию в Северной и Южной Америке. Древняя Антиохия словно меняет географию, но не прекращает своей истории.
Святые тоже могут исчезать из общего культурного поля, становиться именами в сносках и предметами академических дискуссий, но случайная рифма возвращает их к нам. Не как музейные экспонаты, а как напоминание: имя ещё не означает верности, цитата — понимания, а присвоенное наследие — обладания истиной.
VII
Сегодня, вспоминая святого мученика Лукиана Антиохийского, мы можем начать с далёкого Медельина, и с названия колумбийского департамента. Но закончить следует вопросом совести: что именно мы распространяем в мире — и что остаётся после нас? Зелье, ведущее к гибели, или слово, свидетельствующее об Истине? Имя, присвоенное ради собственной правоты, или память, требующая смирения перед тем, что превосходит нас?
Созвучия случайны. Память — нет.