Августин Соколовски
I
2 октября (19 сентября по старому стилю) Церковь празднует память святого Зосимы Киликийского. Его следует отличать от другого известного святого Зосимы — Зосимы Палестинского, старца и игумена, прославившегося прежде всего тем, что именно он встретил в пустыне Марию Египетскую и принял от неё исповедь. Речь здесь идёт о другом подвижнике — Зосиме Киликийском, жившем в горах Киликии, исторической области на юго-востоке Малой Азии, на территории современной Турции. Исследователи связывают первоначальную редакцию его жития с древней, вероятно V-вековой, традицией, хотя точные годы жизни самого подвижника неизвестны.
II
Зосима был одиноким аскетом, жившим в горах Киликии, недалеко от Аназарбы. Он подвизался среди диких зверей, и, согласно житию, они относились к нему мирно: святой беседовал с ними, как с людьми. Он предпочитал уединение среди зверей человеческому обществу, поскольку, по его словам, христианину трудно жить среди неверующих и злых людей.
Однажды местный правитель Домитиан отправился на охоту и увидел Зосиму среди зверей. Не понимая, каким образом человек может находиться среди диких животных и оставаться невредимым, он обвинил святого в колдовстве. Зосима объяснил, что живёт в пустыне не ради волшебства и не обладает никакой тайной властью над зверями. Его уход из города — христианский подвиг: он не хотел оставаться среди людей, отвергающих Бога, и предпочёл зверей злым людям.
Домитиан приказал схватить Зосиму и подвергнуть его жестоким мучениям. Святому велели принести жертву идолам, но он исповедал Христа и отказался отречься от своей веры. Тогда мучители продолжили истязания, стремясь заставить его замолчать. И тогда произошло чудо.
Внезапно появился огромный лев — один из тех зверей, среди которых святой жил в пустыне. Его появление привело всех в ужас. В разных версиях жития подробности этого эпизода передаются неодинаково: лев либо становится защитником мученика, либо, согласно одной из наиболее выразительных традиций, даже человеческим голосом исповедует имя Христа. Дикий зверь, которого человек привык видеть воплощением силы и опасности, неожиданно становится свидетелем веры святого.
Увидев происходящее, стражник по имени Афанасий уверовал во Христа. Он освободил Зосиму, и после этого их судьбы соединились. Вместе они скрылись в расщелине скалы, а огромный лев остался рядом. Одно его присутствие удерживало преследователей от приближения.
Дальнейшая история Зосимы и Афанасия в житии подробно не рассказывается. В древней традиции их память связывается с совместным подвигом и мученичеством; древние месяцесловы называют их мучениками. Их совместная память празднуется Православной Церковью дважды в году — 17 января и 2 октября.
В самих именах этих двух святых есть замечательная семантика. Имя «Зосима» связано с греческим понятием жизни, тогда как «Афанасий» означает «бессмертный». Жизнь и бессмертие — словно два слова, заключённые в именах подвижника и его спутника.
III
Если читать это житие без всяких комментариев, оно пожалуй напоминает детскую сказку: одинокий отшельник среди диких зверей, чудесное спасение от опасности, лев, который приходит на помощь человеку, и язычник-стражник, внезапно уверовавший во Христа. Но именно эта почти сказочная простота и открывает его глубокий смысл.
Перед нами история не просто о чуде и не просто о святом, которому доверяют звери. В ней изображён восстановленный порядок творения. Человек, преображённый близостью к Богу, перестаёт быть для животного источником страха, а животное перестаёт быть для человека врагом. Лев, который в обычном человеческом опыте означает угрозу, рядом со святым становится кротким и послушным.
Во исполнение евангельских слов: «Если они умолкнут, то камни возопиют» (Лк. 19:40) — творение начинает свидетельствовать о Творце. Здесь особенно ясно звучат и слова Христа: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» (Мф. 5:5). Кротость оказывается не слабостью, а состоянием человека, в котором творение узнаёт свой первоначальный порядок.
Дикие животные, олицетворяющие непокорённое человеком творение, словно узнают в таких праведниках человека первоначального мира — того мира, который был создан Богом и ещё не знал смерти и страдания. Поэтому житие Зосимы говорит не только о прошлом. В нём угадывается и образ будущего — той жизни будущего века, о которой говорит Откровение Иоанна Богослова: «смерти не будет уже» (Апок. 21:4).
IV
Эта тема — особое отношение святого к животному миру — неожиданно продолжится много веков спустя в русской литературе, у Фёдора Достоевского. В «Братьях Карамазовых» старец Зосима становится носителем учения о всеобщей любви — не только к человеку, но ко всему творению. В его наставлениях звучит призыв любить животных, растения, каждый лист, каждый луч света; не мучить животных и не ставить себя выше них.
Здесь возникает примечательная перекличка с Зосимой Киликийским. В житии она выражена через самого святого, рядом с которым дикие звери обретают мир; у Достоевского — через нравственное и богословское учение о любви ко всему Божьему творению. Прямых доказательств того, что Достоевский сознательно заимствовал имя и образ именно из жития Зосимы Киликийского, нет, поэтому правильнее говорить не об установленном источнике, а о глубокой перекличке образов.
V
Здесь появляется ещё одна неожиданная фигура — Фридрих Ницше. Достоевский и Ницше были современниками, хотя Ницше был младше Достоевского на двадцать три года: Достоевский жил в 1821–1881 годах, Ницше — в 1844–1900-м. «Братья Карамазовы» вышли в 1879–1880 годах, а «Так говорил Заратустра» создавался и публиковался уже в 1883–1885 годах, после смерти Достоевского.
Оба писали на исходе XIX века, уже ощущая приближение духовного кризиса нового времени. Каждый по-своему оказался пророческим свидетелем эпохи, в которой человеческое начало начинало уступать место тому, что можно назвать тотальным озверением — распадом привычных представлений о достоинстве человека, добре, ответственности и границах допустимого.
В «Так говорил Заратустра» появляется отшельник, удалившийся от людей: «Теперь люблю я Бога, людей не люблю я. Человек для меня слишком несовершенен… Потому ушёл я в лес и пустыню». Образ отшельника здесь словно переворачивает древнюю христианскую традицию. Христианский подвижник уходит из мира ради Бога и через это возвращает себе способность любить творение; ницшеанский отшельник удаляется от людей именно потому, что разочарован в человеке.
VI
Так древнее житие неожиданно оказывается связанным сразу с двумя крупнейшими мыслителями рубежа XIX–XX веков. У Достоевского образ Зосимы ведёт к идее всеобщей любви и восстановлению связи человека с творением. У Ницше, напротив, возникает образ человека, порывающего с прежними основаниями христианской культуры и ищущего новый путь за пределами традиционной морали.
Но именно поэтому история Зосимы Киликийского приобретает особую современность. Она предлагает иной образ человека: не человека, который возвышается над животным миром и подчиняет его себе, и не человека, который разочаровался в человеке и бежит от него, а человека, настолько внутренне преображённого, что даже дикий зверь узнаёт в нём мир и перестаёт быть врагом.
Лев оказывается здесь не просто чудесной деталью древнего жития. Он становится образом восстановленного творения. Человек и зверь, которые в падшем мире существуют в страхе и вражде, на мгновение возвращаются к тому состоянию, в котором между ними нет необходимости во взаимном насилии.
В этом свете житие Зосимы оказывается не наивной историей о святом и льве, а притчей о том, каким может быть человек, когда в нём восстанавливается первоначальный порядок творения. В диахроническом повествовании Евангелия заповедь, обращённая к человеку в настоящем, уже несёт в себе раскрытие эсхатологического обетования: землю — здесь и сейчас — и реальность будущего века для людей и животных, для добрых и кротких. «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Святой и его лев становятся свидетелями этой перемены.