Августин Соколовски
I
Память святых, особенно малоизвестных, легко теряется в календарях. Даты ускользают, если не привязать их к структуре времени — к геометрическим точкам года: началу месяца, середине или его финалу. 1 октября по новому стилю (или 18 сентября по старому стилю) — это как раз один из таких ясных календарных ориентиров, перекрёсток юлианского и новоюлианского ритмов. В этот день Православная Церковь чтит память святого Евмения Критского, или Евмения Гортинского. Сама эта методология — превращать числа в имена, а имена в даты — позволяет удерживать святых в нашем поле внимания, не давая им раствориться в потоке времени.
Святой Евмений был епископом Гортины — древней митрополии острова Крит, руины которой находятся у подножия горы Ида, к югу от Ираклиона. Имя города уводит в мифологическую глубину: по преданию, именно сюда Зевс принёс похищенную Европу. Но в христианскую эпоху Гортина прославилась подвигом своих архипастырей. Если имя святого Андрея Критского (660–740) — великого богослова и гимнографа — у всех на слуху, то фигура Евмения Гортинского часто остается в тени. Однако его образ — это образ странствующего исповедника и пассионария, бескомпромиссно противостоявшего ересям и сильным мира сего.
II
Исторических сведений о Евмении немного, и само время его жизни варьируется между VII и VIII веками. Это была эпоха катастроф: с одной стороны — арабские завоевания (в 824 году Гортина будет окончательно разрушена арабами, а священномученик Кирилл, епископ Гортинский и архипастырь Крита, убит), с другой — внутренние надломы Византии из-за монофелитства и иконоборчества.
В этой атмосфере внешней и внутренней угрозы святой Евмений проявляет особый критский характер — упрямую жажду свободы, бесстрашие перед властью и готовность идти до конца.
В XX веке этот же национальный генотип, ту же почвенную критскую страсть мы находим у Никоса Казандзакиса (1883–1957) — писателя, родившегося в день памяти великомученика Димитрия Солунского. На его могиле в Ираклионе высечены знаменитые слова: «Я ни на что не надеюсь. Я ничего не боюсь. Я свободен». Философ Джорджо Агамбен не раз замечал, что в Новейшее время богословие во многом ушло в художественную литературу. В этом смысле Кафка, Достоевский или тот же Казандзакис — настоящие богословы своей эпохи, а их тексты (включая роман «Последнее искушение», прямо обращающийся к халкидонской тайне двух естеств) представляют собой попытку заново осмыслить и пережить жизнь Христа. Церковь всегда была сообществом толкователей, а знание, как отмечал философ Вальтер Беньямин, неизбежно принимает форму интерпретации.
Сопоставляя образ святого Евмения с художественным миром Казандзакиса, мы не противопоставляем их, а находим ключ к пониманию критской души. У Казандзакиса тяга к свободе преломляется через экзистенциальный надрыв и трагический поиск, а в житии святого Евмения мы видим ту же самую национальную силу, но обретающую полноту во Христе. Евмений тоже «ничего не боится» и «ни на что земное не надеется», но его свобода — это свобода не от Бога, а в Боге.
III
Когда-то богословие было живой публичной стихией. Святитель Григорий Богослов (329–390) даже с некоторой досадой замечал, что в Константинополе на рынках и в банях спорят о единосущии Сына Отцу. То, что возмущало Григория, сегодня кажется недосягаемым идеалом: современное богословие нередко замыкается в сухой академичности, перегруженной сотнями сносок и цитат, которые особенно тяжело читать даже на электронных экранах. Но через воссоединение литературы и богословия, через живые образы современности святые снова становятся для нас понятными и близкими.
IV
Духовно преображенная свобода гонит Евмения по дорогам христианского Востока. В период иконоборческого кризиса, когда император Константин V изъял Крит из юрисдикции Римской кафедры и передал его иконоборческому Константинополю, Евмений отправляется в Рим, где ищет поддержки православных и совершает чудеса.
Другим его опасным странствием становится Египет. В VII веке Египет уже находился под властью арабов, а Александрийская патриаршая кафедра оставалась вдовствующей. Житие сообщает, что Евмений был «сослан» в Фиваиду (Луксор). Однако византийский император не мог сослать кого-либо на территории, подконтрольные арабам. Возможно, вдохновленный примером преподобного Максима Исповедника, Евмений сам отправился в Египет как миссионер, чтобы убеждать местных монахов сохранять верность Халкидонскому Собору.
V
В этом контексте раскрывается смысловой нерв его подвижничества — полемика с монофелитами, утверждавшими наличие у Христа только одной воли. Для Евмения учение о двух волях Спасителя не было абстрактной академической формулой. Человеческая воля Христа, добровольно и свободно согласованная с Волей Отца, — это и есть основание и источник человеческой свободы.
Отказываясь от собственности, свободно повелевая стихиями и не страшась ни арабских мечей, ни императорских указов, Евмений Гортинский фрагментарно повторил в своей жизни Сам путь Христа — путь истощения (кенозиса) ради абсолютной свободы.
V
После кончины святого его тело было возвращено в Гортину. В житии сохранился традиционный агиографический мотив — победа над огромным «драконом», символизирующая власть человека Божия над демоническим страхом и силами зла. Таким образом, Евмений относится к редкой категории святых «драконоборцев», или драконоубийц, - святых, которым, как некогда Георгию Победоносцу, в той или иной форме довелось убить дракона.
Исторических следов земного пути Евмения Гортинского осталось немного, но Церковь сохранила о нём память в литургической службе как об исповеднике и чудотворце. Встреча с его образом через призму литературы, географии и календарных созвучий позволяет нам не просто зафиксировать дату в месяцеслове, но и увидеть, как древнее богословие оживает в парадоксах и поисках человеческой души и осмыслении святости в Боге.