Августин Соколовски
Нам часто кажется, что церковный календарь устроен почти как случайное распределение мест в Ryanair: вот здесь один праздник, через несколько недель другой, потом ещё какой-нибудь. Случайное распределение дат, которое сложилось исторически и которое теперь просто нужно запомнить.
Но если всмотреться, оказывается, что это совсем не так. У церковного года есть свои ритмы, свои расстояния, свои орбиты. Праздники вращаются в нём почти как планетные сферы. И задача богословия — не только знать отдельные даты, но и уметь читать то, что происходит между ними.
Одно из таких удивительных расстояний — сорок дней между Преображением и Воздвижением Креста.
Преображение показывает Христа в ослепительном свете Фавора. А через сорок дней Церковь ставит перед нами Крест. Как будто осенью совершается Пасха наоборот: от славы мы идём вниз, к Голгофе. И вдруг оказывается, что именно там, в месте унижения и смерти, обнаруживается та же самая слава.
Но у Воздвижения есть ещё одна, совершенно неожиданная история.
Праздник возник внутри имперской христианской культуры. Крест был найден, возвращён из персидского плена, торжественно внесён в Иерусалим. Император победил врага, святыня вернулась, христианская Империя торжествовала. Казалось бы, всё предельно ясно: Крест — знак победы.
И вот здесь происходит самое интересное.
Воздвижение сбегает из собственного смысла.
Его как будто придумали для того, чтобы Крест стал знаком царской победы, знаком победившей Империи. Но история сделала с этим праздником нечто совершенно противоположное.
Империя победила Персию — и вскоре сама потеряла огромные территории. Императоры входили в историю как победители — и исчезали из неё. Государства строили порядок — и оказывались бессильными перед смертью.
А праздник остался.
Только Крест в нём постепенно перестал быть знаком того, что эта историческая сила победила ту. Он стал знаком гораздо более неудобного утверждения: никакая историческая сила не является окончательной.
В фильме «Полет над гнездом кукушки» огромный индеец, которого все считают немым и покорным, в конце поднимает унитаз, разбивает им решётку и уходит из психушки. Он не просто выходит наружу — он ломает саму конструкцию, которая должна была его удерживать.
С Воздвижением произошло что-то похожее.
История хотела встроить Крест в свою систему: император, победа, возвращённая святыня, торжество государства. Но Крест оказался больше этой системы. Он вырвался из неё и начал говорить уже не о победе Империи, а о пределе самой Империи, государства и даже исторического порядка как такового.
Поэтому, может быть, самый простой по первоначальному значению праздник оказался одним из самых сложных.
Его хотели сделать праздником победившей истории.
Он стал праздником, который судит саму историю.
История хотела воздвигнуть Крест как знак своей победы.
Крест воздвигся над историей — как знак её предела.
Воздвижение — это праздник, совершивший побег.