Августин Соколовски
I. Святитель и город
20 сентября Церковь вспоминает святителя Иоанна Новгородского — десятого по счёту новгородского иерарха после первого, согласно летописям, Иоакима Корсунянина. Он занимал новгородскую кафедру с 1165 по 1186 год, то есть почти два десятилетия, пришедшиеся на время сложной политической, экономической и культурной жизни Новгорода. Но для понимания святителя важны не только даты его служения. Важно увидеть пространство, в котором он жил, — сам город, его устройство, память, страхи, надежды, торговые пути, храмы и стены.
Отсюда возникает вопрос, который шире биографии одного святого: может ли у города быть богословие? В современном языке существует понятие genius loci — дух места, характер пространства, то, что делает одно место отличным от другого. В христианском контексте этот образ требует осторожности. Речь не идёт о том, что у города есть самостоятельная сверхъестественная сущность или некая мистическая «душа», независимая от людей. Город не является святыней просто потому, что он древний, красивый или связан с религиозной историей. Однако человеческое пространство действительно можно читать как богословский текст, потому что в нём становятся видимыми человеческие представления о власти и свободе, богатстве и бедности, труде и покое, чужом и своём, войне и мире, жизни и смерти.
Архитектура сохраняет то, что человек хотел выразить и то, чего он боялся. Храм свидетельствует о молитве, рынок — о труде и обмене, крепостная стена — о страхе перед насилием и необходимости защиты, дорога и река — о стремлении соединять пространства, монастырь — о возможности жить в другом ритме времени. Даже разрушенное здание продолжает говорить о городе, если сохранилась память о том, что там происходило. Поэтому город можно рассматривать не просто как географическую или административную единицу, а как пространство человеческой жизни перед Богом.
Именно здесь становится необходимым присутствие святого. Святой не только живёт в городе. Через святого город становится читаемым. Его жизнь позволяет увидеть за политическими событиями конкретного человека, за архитектурой — молитву, за исторической катастрофой — человеческую ответственность, за памятью о прошлом — вопрос о том, каким человек хочет быть перед Богом. Святитель Иоанн интересен поэтому не только как новгородский епископ XII века. Он становится одним из ключей к самому пониманию человеческого города.
II. Эпоха святителя Иоанна
Житие святителя Иоанна дошло до нас в формах, сложившихся значительно позже времени его земной жизни. Полное агиографическое повествование связано уже с XV столетием, когда память о святителе получила новое развитие после обретения его мощей в 1439 году. Поэтому житие нельзя читать как современную биографию, составленную непосредственно по архивным документам. Агиография устроена иначе: она показывает не только то, что произошло, но и то, как Церковь позднее научилась видеть смысл происходившего.
Это различие особенно важно для разговора о городе. Историк спрашивает, что именно произошло в определённый год, кто обладал властью, какие силы участвовали в конфликте, какие решения были приняты. Церковная память задаёт другой вопрос: что эти события открывают о человеке и его отношении к Богу? Именно на пересечении этих двух способов чтения возникает богословие города.
Новгород XII века был пространством пересечения различных человеческих сил. Здесь существовали княжеская и боярская власть, купеческая среда, ремесленники, духовенство, монашество, люди военного дела и сельского труда. Через северные торговые пути город был связан с Балтикой и Северной Европой, а через Киевскую и византийскую традицию — с более широким христианским миром. Новгород имел собственную политическую и культурную динамику, но никогда не существовал в полной изоляции.
В этом пространстве неизбежно возникали вопросы, которые остаются богословскими и сегодня: что происходит с человеком, когда власть становится главным способом организации общества? Что означает свобода, если она не сопровождается ответственностью? Что происходит с человеческим отношением к ближнему, когда торговля превращает другого человека прежде всего в участника обмена? Как город переживает войну и каким образом сохраняет память о мире? Что он хочет помнить о себе и что предпочитает забыть?
Последний вопрос особенно важен. Город существует не только в своих зданиях, но и в рассказе, который он ведёт о самом себе. Поэтому память о святом оказывается не приложением к истории города, а одним из способов понять эту историю.
III. Святитель как человек Новгорода
Иоанн был сначала священником при церкви святого Власия, а в 1165 году стал епископом Новгорода. При этом необходимо избегать искушения переносить на XII век все позднейшие представления о новгородской церковной организации. Новгород находился в составе Киевской митрополии и занимал в ней особое положение. Архиепископский титул существовал в Новгороде ещё до Иоанна: его предшественник Нифонт также именовался архиепископом. Поэтому значение Иоанна состоит не в том, что он будто бы создал новую церковную структуру, а в том, каким образом его служение оказалось связано с жизнью города.
Новгородская церковь формировалась в пространстве широких связей. Здесь пересекались киевская христианская традиция, монастырская культура, книжность, византийское наследие и северные торговые контакты. Иоаким Корсунянин, Лука Жидята, Нифонт, Илия, Иоанн и другие новгородские святители не просто последовательно занимали кафедру. Через их деятельность город включался в историю Русской Церкви и одновременно раскрывал собственное лицо.
Святитель принадлежит конкретному городу, но Церковь никогда не мыслит город изолированно. Новгородский святой всегда связан с Киевом, с монастырями, с другими епископскими кафедрами, с Константинополем, с паломническими маршрутами, с общецерковной памятью. Поэтому святой показывает не только внутреннее устройство города, но и его географию связей. Через него становится видно, что город никогда не равен самому себе: он существует в отношениях с другими местами и народами, с прошлым и будущим, с земной историей и небесной перспективой.
IV. Пространство города
Епископская власть в христианском городе не сводилась к административному управлению церковью. Епископ отвечал за людей, за богослужебную жизнь, за бедных и больных, за тех, кто оказывался на краю общественного внимания. Поэтому его присутствие в городе имело не только институциональное, но и антропологическое значение: оно утверждало, что человек не исчезает из поля зрения только потому, что потерял богатство, власть или общественное положение.
Само городское пространство говорит об этом устройстве жизни. Церковь организует пространство молитвы, кладбище напоминает о смерти и надежде на воскресение, монастырь предлагает иной ритм существования, рынок собирает людей, товары, языки и интересы, городская стена отделяет безопасное пространство от внешней угрозы, а река и дороги связывают Новгород с другими мирами. Архитектура города в этом смысле является застывшей антропологией: она показывает, чего человек боится, чего желает, что считает достойным сохранения и чему готов посвятить свой труд.
Святитель оказывается одним из главных ключей к этому пространству. Через него храм перестаёт быть только памятником архитектуры и становится местом молитвы; епископская кафедра — не только частью церковной структуры, но местом ответственности; городская память — не просто набором исторических сведений, а свидетельством того, что люди считали важным сохранить перед лицом времени.
Так возникает особое прочтение города. Оно не заменяет историю, археологию или социальное исследование, но задаёт им другой вопрос: что человеческое пространство говорит о человеке, который живёт в нём перед Богом?
V. Иерусалим и Новгород
Одним из наиболее известных сюжетов жития святителя Иоанна является рассказ о его путешествии в Иерусалим и о последующих событиях, связанных с бесами. Этот рассказ необходимо читать именно как агиографическое повествование, а не смешивать без оговорок с документальным описанием путешествия. Но даже при таком подходе он имеет огромное значение для понимания церковной памяти о Новгороде.
Житие соединяет два географически удалённых пространства — Новгород и Иерусалим. Для христианского сознания это не просто два пункта на карте. Иерусалим является местом земной жизни, страдания, смерти и воскресения Христа, а потому вся христианская география соотносится с ним. Когда новгородский святитель оказывается связан с Иерусалимом, сам Новгород включается в эту большую карту памяти.
Это принципиально для богословия города. Христианский город не может быть замкнут в своих стенах. Даже если человек никогда не покидает его, его вера помещает его в историю, которая началась не в этом городе и не закончится вместе с ним. Через святого город получает возможность увидеть себя как часть большего пространства — пространства Церкви, памяти и спасения.
Поэтому Иерусалим в житии Иоанна важен не только как место паломничества. Он показывает, что Новгород существует в христианской географии, где расстояния между городами не отменяют их духовной связанности.
VI. Святой как носитель городской памяти
Особенно интересно, что общецерковное прославление святителя Иоанна произошло в 1547 году, в эпоху митрополита Макария, который прежде сам был новгородским архиепископом. Это уже другое время, далеко отстоящее от XII века. Однако именно поздняя эпоха позволила памяти о святителе стать частью более широкого церковного рассказа о Руси.
Здесь возникает важная взаимность. Церковь сохраняет память о святом, но и святой помогает Церкви сохранить память о городе. Благодаря святителю XII век перестаёт быть абстрактной датой. За ним начинают проступать люди, которые торговали и строили, боялись войны, молились, болели, путешествовали, теряли близких и надеялись на Бога. Святой возвращает истории её человеческое измерение.
Поэтому память о святом — это не музейное сохранение прошлого. Она заставляет город вновь увидеть собственную историю как человеческую историю. В этой перспективе святитель становится носителем городской памяти не потому, что принадлежит городу как его собственность, а потому, что через него город вспоминает о том, что его жизнь всегда происходила перед Богом.
VII. 1170 год: город перед лицом войны
Особое место в памяти о святителе Иоанне занимает 1170 год — осада Новгорода войском, которое возглавлял Мстислав Андреевич, сын Андрея Боголюбского. С этим событием связано предание о чудотворном образе Божией Матери «Знамение». Икону вынесли на городскую стену, и, согласно церковному преданию, стрела поразила образ. Икона повернулась в сторону города, а из очей Богородицы потекли слёзы. После этого, как рассказывает предание, нападавшие пришли в смятение, и Новгород был спасён.
Здесь особенно важно различать несколько уровней памяти. Летописное свидетельство, историческая реконструкция военного конфликта и позднейшее агиографическое осмысление события не являются одним и тем же. Историческое исследование устанавливает обстоятельства войны, а церковная память говорит о том, как событие было понято в опыте веры.
Именно в этом различии становится видна богословская сила рассказа. Городская стена, прежде всего военное сооружение, превращается в место молитвы. Пространство обороны становится пространством обращения к Богу. Военная граница превращается в границу памяти. Там, где происходило столкновение людей, возникает рассказ о заступничестве, который затем веками определяет отношение города к собственному прошлому.
Так город становится общиной памяти. История сообщает о событии, но память сообщает ему человеческий смысл. В случае Новгорода этот смысл оказался связан с молитвой, образом Богородицы и присутствием святителя.
VIII. Святой и историческая судьба города
Осада 1170 года происходила в контексте княжеских конфликтов и борьбы за влияние в русских землях. Новгороду предстояло пережить ещё множество перемен. В последующие века Русь столкнулась с монгольским нашествием и разрушением многих политических и культурных центров. Новгород избежал судьбы, которая постигла ряд других городов, и продолжил существование как важнейший центр северо-западной Руси.
Но город существует не только потому, что сохранились его стены. Он существует также благодаря тому, что способен рассказывать о себе. Историческое событие становится частью городской идентичности тогда, когда превращается в память. А святой позволяет этой памяти оставаться не отвлечённой государственной хроникой, а историей конкретных людей.
В этом смысле святой возвращает историю человеку. За войной остаётся человек, который боится; за строительством — человек, который трудится; за торговым договором — человек, который доверяет или обманывает; за разрушенной церковью — человек, который молился в ней. Святость не отменяет исторической сложности, но не позволяет истории окончательно потерять человеческое лицо.
IX. Августин и два града
Здесь естественным образом возникает Августин и его знаменитое различение двух градов в De Civitate Dei. При этом особенно важно не превращать Град Божий просто в другое название Церкви или в модель идеального христианского государства. Civitas Dei у Августина — это общество и общность тех, чья окончательная принадлежность Богу раскрывается в конце истории. Это не политическое государство, не церковная администрация и не любой исторический город, в котором есть храмы.
Следовательно, ни Новгород, ни Константинополь, ни Рим, ни любой другой христианский город нельзя просто назвать Градом Божиим. Исторический город остаётся человеческим городом. Он строится, развивается, воюет, торгует, принимает чужих, изгоняет своих, помнит и забывает. В нём соседствуют милосердие и жестокость, молитва и корысть, строительство и разрушение.
Именно поэтому богословие города ставит перед нами не вопрос о том, как построить на земле Град Божий. Гораздо важнее другой вопрос: что человеческий город открывает нам о человеке, который предназначен для Града Божия?
Этот вопрос имеет для меня и личное измерение. Когда-то я был одним из руководителей докторской программы, которая называлась De Civitate Hominis — «О граде человеческом». Само это название оказалось удивительно точным для разговора о городе. Человеческий град находится между памятью и забвением, строительством и разрушением, властью и её пределами. Человек способен организовать пространство, создать законы, возвести стены, проложить дороги и основать университеты, но ни одна человеческая конструкция не способна избавить его от смертности.
Поэтому De Civitate Hominis — это не просто разговор о городской истории. Это разговор о человеческом существовании внутри истории. Святитель Иоанн не превращает Новгород в Град Божий. Он показывает, как человек живёт перед Богом внутри человеческого города.
X. Константинополь, Стамбул и множественность памяти
Особенно ясно проблема городской памяти видна на примере города, который сегодня называется Стамбулом. В разные эпохи он был Византием, Константинополем, Новым Римом, Царьградом, Константинийе. Каждое имя связано с определённым историческим взглядом на город, но ни одно из них не исчерпывает его содержания.
Город больше своего официального имени. Современное название не является ошибкой, а историческое название не становится незаконным только потому, что оно вышло из административного употребления. Государства меняются, языки меняются, политические системы меняются, а исторические слои города продолжают существовать одновременно.
Орхан Памук в своей книге İstanbul: Hatıralar ve Şehir — «Стамбул: воспоминания и город» — показывает именно эту сторону городской жизни: город существует не только как совокупность улиц и зданий, но как особое состояние памяти. В нём одновременно присутствуют детство и история, разрушение и красота, имперское прошлое и современная жизнь.
Память не обязана выбирать между этими слоями. Константинополь не исчезает только потому, что город сегодня называется Стамбулом, но и современный Стамбул не обязан превращаться в музей Константинополя. Город живёт тогда, когда способен нести в себе несколько времён одновременно.
Для богословия города это имеет принципиальное значение. Человек перед Богом никогда не существует только в настоящем. Его настоящее наполнено унаследованной памятью, совершёнными поступками, чужими страданиями, прежними молитвами и надеждами на будущее. Поэтому чтение города всегда оказывается чтением времени.
XI. Город без Бога: советский разрыв
Советская эпоха стала для многих городов пространством радикального разрыва с христианской памятью. Храмы закрывались и разрушались, монастыри превращались в учреждения другого назначения, религиозные символы удалялись из публичного пространства, переименовывались улицы и площади. Город стремились представить как пространство, которому Бог больше не нужен.
Но память оказалась сильнее этой попытки. Даже там, где исчезал храм, оставался человек, который в нём молился. Оставался священник, монах, епископ, мученик, исповедник или простой мирянин, связанный с этим местом. Поэтому карта города не исчерпывается тем, что можно увидеть на современной карте улиц.
Здесь особое значение приобретают новомученики и исповедники. Они возвращают городу его религиозную память там, где материальные свидетельства были уничтожены. Храм можно разрушить, но свидетельство человека уничтожить значительно труднее. Имя мученика способно снова связать современную улицу с церковью, которой больше нет; дата смерти — с эпохой, которую город хотел бы забыть; человеческая судьба — с пространством, которое стало казаться совершенно светским.
Отсюда следует практическое следствие: если храм исчез, необходимо искать не только его фундамент, но и человека, который там жил и молился. Духовная карта города должна отмечать не только здания, но и свидетельства. На ней важны места молитвы, места мученичества, места служения, места исповедания веры.
Культивировать знание святых — значит возвращать городу его память о Боге.
XII. 20 сентября: один день, несколько городов
Особенно выразительно это проявляется 20 сентября. В православном календаре этот день связан с памятью святителя Иоанна Новгородского. В Католической Церкви в этот же день вспоминаются святой Андрей Ким Тэгон, святой Павел Чон Хасан и их спутники — корейские мученики XIX века.
Перед нами два совершенно разных исторических пространства. В одном случае — Новгород XII века, древний христианский город с епископской кафедрой, монастырями, торговыми путями и сложной политической жизнью. В другом — Корея XIX столетия, где христианство сталкивалось с совершенно иной культурной и политической ситуацией, а вера распространялась через обучение, проповедь, общину и мученическое свидетельство.
Один календарный день соединяет эти пространства не географически, а памятью. Церковный календарь вообще устроен не как политическая карта мира. Он соединяет людей, живших в разные эпохи и на разных континентах, потому что мерой этой связи становится не расстояние, а свидетельство.
Здесь становится особенно ясно, что богословие города не зависит от того, является ли город формально христианским. Оно возникает там, где человеческая жизнь оказывается поставлена перед Богом в конкретном пространстве. Город может иметь древние соборы или только следы исчезнувших общин; он может быть центром христианской культуры или местом, где один человек тайно хранит веру. В каждом случае пространство способно стать носителем свидетельства.
XIII. Шэньчжэнь и «ангельский» город
Современный Шэньчжэнь представляет почти противоположный тип городской памяти. Это город небоскрёбов, инженерных решений, технологий, производства, программирования и логистики, изменившийся в чрезвычайно короткий исторический период. Его пример особенно важен потому, что он показывает другую сторону человеческой способности создавать пространство.
Человек способен не только жить в пространстве — он способен производить пространство. Он проектирует здания, прокладывает транспортные линии, создаёт алгоритмы, организует производство, программирует машины, связывает между собой огромные расстояния. В современном городе эта способность достигла масштаба, который ещё несколько поколений назад казался почти фантастическим.
Здесь становится неожиданно важной формула Джорджо Агамбена: «Ангелы — бюрократы Бога». Это не ироническая фраза. В мысли Агамбена ангельский мир связан с поручением, функцией, служением и исполнением. Ангел получает поручение и исполняет его; поэтому ангельская образность оказывается связана с миром действия, где всё имеет функцию и назначение.
Современный технологический город в каком-то смысле тоже становится городом исполнения. Архитектура исполняет замысел проектировщика, программа — алгоритм, робот — программу, логистика — маршрут, инфраструктура — целую систему заранее принятых решений. Город превращается в гигантскую систему человеческих поручений, где огромное количество процессов должно быть выполнено точно, быстро и эффективно.
Но именно здесь возникает богословский вопрос. Кем становится человек, когда он получает способность преобразовывать пространство с почти ангельской эффективностью? Ведь исполнить поручение ещё не значит совершить добро. Порядок сам по себе ещё не является нравственным благом, а эффективность не тождественна мудрости. Ангел исполняет поручение Бога; человек же должен прежде спросить, какому поручению он служит и кто определяет смысл его деятельности.
Шэньчжэнь поэтому не является противоположностью Новгороду. Эти города задают разные вопросы одному и тому же человеку. Новгород спрашивает: что мы помним? Шэньчжэнь спрашивает: что мы способны сделать? А за обоими вопросами возникает третий, гораздо более глубокий: ради чего человек строит свой город?
XIV. От Новгорода к Петербургу
Новгород был включён в североевропейскую торговую систему, связывавшую разные территории, товары, языки и культуры. Поэтому история Северо-Запада Руси не начинается в тот момент, когда в начале XVIII века Пётр I создаёт Петербург. Петербург становится новой столицей и новой цивилизационной формой, но место никогда не бывает пустым.
До основания города существовали дороги, реки, торговые связи, военная история, церковная память и более древние формы освоения этого пространства. Поэтому Петербург можно рассматривать не как абсолютное начало, а как новый слой северо-западной истории. Он одновременно продолжает прежнюю историю, спорит с ней и переосмысливает её.
Город всегда больше момента своего основания. Ни один основатель не начинает историю с нуля. Он приходит в пространство, которое уже наполнено человеческими действиями, памятью и природой. Поэтому каждый новый город оказывается наследником чего-то более древнего, даже если сознательно стремится разорвать связь с прошлым.
В этом смысле Петербург и Новгород находятся не только в исторической последовательности. Между ними существует вопрос о том, как культура переосмысливает пространство и как новое поколение строит город поверх уже существующей памяти.
XV. Святитель Иоанн и предел власти
Особое значение имеет последний период жизни святителя Иоанна. В конце своего служения он принял монашеский постриг и удалился от управления кафедрой; его брат Гавриил продолжил служение. Здесь важно не столько искать прямую параллель с каким-либо предшественником, сколько увидеть сам принцип, который раскрывается в поступке святителя.
Епископство не является собственностью человека. Кафедра не принадлежит епископу, как город не принадлежит святителю. Иоанн не присваивает себе Новгород, не превращает его в продолжение собственной личности. Напротив, уход от административной власти показывает предел человеческого обладания историей.
Это особенно важно для богословия города. Власть над пространством всегда временна. Человек может основать город, расширить его, укрепить стены, переименовать улицы, изменить архитектуру, создать новые институты, но он не способен сделать город своей собственностью навсегда. Даже самые могущественные правители в конце концов становятся частью городской памяти, тогда как город продолжает жить и после них.
Святитель в таком понимании оказывается не владельцем города, а его свидетелем. Он принадлежит истории Новгорода, но не присваивает её себе. Именно поэтому его память способна пережить политические эпохи. Святой не говорит: «город принадлежит мне». Его жизнь говорит о другом: «и город, и я сами принадлежим Богу».
Здесь вновь становится видимым различие между человеческим градом и Градом Божиим. Человеческий город может быть прекрасным или разрушенным, христианским или секулярным, древним или только что построенным. Но он не является окончательным домом человека. Его временность не обесценивает его, а, напротив, делает особенно важным вопрос о том, как человек распоряжается данным ему временем и пространством.
XVI. Заключение: научиться читать город
Богословие города — это чтение человеческого пространства перед Богом. Оно не предполагает существования самостоятельной мистической сущности города и не превращает исторический город в земной Град Божий. Оно задаёт другой способ смотреть на пространство: спрашивать, что город говорит о человеке, какие отношения власти и ответственности он создаёт, что происходит в нём с бедными и богатыми, с чужими и своими, с памятью и забвением, с войной и миром, с трудом, богатством, страхом, надеждой и верой.
Такой взгляд позволяет увидеть город как результат человеческого действия и одновременно как среду, которая сама формирует человека. Мы строим пространства, но затем эти пространства начинают воспитывать нас. Мы возводим стены, а стены определяют, кого считаем своим и кого чужим. Мы создаём рынки, а рынки меняют наши отношения с вещами и людьми. Мы строим храмы, а храмы учат нас видеть город в перспективе вечности. Мы разрушаем святыни, но обнаруживаем, что память о тех, кто там молился, не исчезает вместе с камнем.
В этом смысле святитель Иоанн оказывается ключом к чтению Новгорода. Через него город раскрывается как пространство памяти, ответственности и молитвы. Иерусалим показывает включённость Новгорода в христианскую географию. Константинополь и современный Стамбул напоминают о том, что город никогда не исчерпывается одним названием и одним историческим слоем. Советская эпоха показывает, насколько радикальным может быть разрыв с религиозной памятью и насколько трудно эту память уничтожить окончательно. Память корейских мучеников показывает, что христианский город не является необходимым условием святости. Шэньчжэнь ставит вопрос о человеческой способности создавать пространство с почти невероятной эффективностью. Петербург показывает, что новый город никогда не возникает на совершенно пустом месте.
Все эти примеры возвращают к Августину. Человеческий город и Град Божий нельзя смешивать. Человеческий город строит, разрушает, помнит, забывает, меняет имена и формы. Град Божий не является проектом человеческого градостроительства. Поэтому задача богословия города состоит не в том, чтобы придумать идеальный город и тем самым построить спасение собственными руками. Задача состоит в том, чтобы увидеть в человеческом городе человека — его величие и его предел, его способность строить и его неспособность спасти себя собственными конструкциями.
Мы строим города, но не можем построить спасение. Мы переименовываем улицы, но не можем приказать памяти исчезнуть. Мы можем разрушить храм, но не можем уничтожить свидетельство человека, который в нём молился. Мы создаём технологии, но не можем превратить эффективность в мудрость. Мы защищаем города стенами, но не можем сделать их вечными.
Поэтому город — это не только место, где человек живёт. Это место, где человек становится видимым перед Богом. Именно здесь богословие города соединяется с De Civitate Hominis, с человеческим градом: с пространством, в котором человек действует, выбирает, строит, разрушает, любит, боится, помнит и забывает, не переставая при этом оставаться существом, обращённым к вечности.
Святитель Иоанн Новгородский поэтому — не просто имя в церковном календаре. Он становится ключом к Новгороду, а Новгород — ключом к пониманию человеческого города. Через память о святом история перестаёт быть только последовательностью событий и становится вопросом о человеке. Если научиться читать город через его святых, храмы, торговые пути, войны, разрушения, новые постройки и человеческие судьбы, за историей места начинает проступать более глубокий вопрос: кем является человек, если весь город, который он строит, в конечном счёте должен быть оставлен?
Святой отвечает на этот вопрос не трактатом, а жизнью. Его жизнь показывает, что человек может служить городу, не присваивая его себе, хранить память, не превращая её в идола, строить, не забывая о временности построенного, и жить внутри истории, не принимая её за окончательный смысл существования.
Поэтому у каждого города может быть своё богословие. Но задача богословия — не придумать его. Задача памяти — научиться его читать.