Августин Соколовски
Эссе к 12 ноября — дню обретения мощей священноисповедника Агафангела (Преображенского), митрополита Ярославского
I. Два дня памяти
12 ноября Церковь отмечает память священноисповедника Агафангела (Преображенского), митрополита Ярославского. Это один из двух дней его церковного почитания: 16 октября вспоминается день его кончины, а 12 ноября — день обретения мощей, состоявшегося в 1998 году. К лику святых Русской Православной Церкви митрополит Агафангел был причислен на Юбилейном Архиерейском Соборе 2000 года.
Двойное празднование само по себе представляет интерес. В древней церковной традиции главным днём памяти святого становился день его смерти, понимаемый как переход к новой жизни. Однако со временем особое значение приобрели также даты обретения и перенесения мощей. Таким образом, память святого связывается не только с его земной биографией, но и с последующей историей его почитания.
В случае Агафангела Ярославского эти две даты разделены семьюдесятью годами. Между смертью митрополита в 1928 году и обретением его мощей в 1998-м лежит почти вся советская эпоха. Это обстоятельство придаёт ноябрьскому празднованию особый исторический смысл. Семьдесят – символическое число. Семьдесят лет длился Вавилонский плен. Столько же просуществовало государство, в котором Агафангелу не суждено было родиться, но в котором ему пришлось болеть, страдать и умереть.
II. Человек дореволюционной эпохи
В миру будущий митрополит носил имя Александр Лаврентьевич Преображенский. Он родился 27 сентября 1854 года в селе Мочилы Тульской губернии, в семье священника.
В 1871 году поступил в Тульскую духовную семинарию, а затем продолжил образование в Московской духовной академии, которую окончил в 1881 году со степенью кандидата богословия. После этого преподавал в духовных училищах, занимал административные должности в системе духовного образования.
В его ранней биографии была и семейная жизнь. Александр Преображенский вступил в брак, однако семейное счастье оказалось недолгим: он потерял жену и маленького сына. В 1885 году, после этой трагедии, принял монашеский постриг с именем Агафангел, а вскоре был рукоположен во иеромонаха.
В дальнейшем его церковная карьера развивалась весьма последовательно. Он занимал должности инспектора Томской духовной семинарии, ректора Иркутской духовной семинарии, затем был назначен епископом Киренским, викарием Иркутской епархии. В 1893 году получил самостоятельную Тобольскую кафедру, в 1897-м был переведён в Ригу, в 1910-м назначен архиепископом Виленским и Литовским, а в 1913 году возглавил Ярославскую и Ростовскую епархию. В апреле 1917 года был возведён в сан митрополита.
Таким образом, к моменту революции Александр Преображенский, уже давно носивший имя Агафангела, представлял собой сложившегося церковного администратора с многолетним опытом управления и значительным авторитетом в епископате.
III. Революция в возрасте поздней зрелости
Когда в России произошла революция 1917 года, Агафангелу было уже 62 года. Это обстоятельство заслуживает отдельного внимания.
Сегодня такой возраст обычно связывают с завершением профессиональной карьеры, выходом на пенсию и подведением итогов прожитой жизни. В условиях начала XX века это был уже весьма зрелый возраст, особенно с учётом физических нагрузок, медицинских возможностей и общей продолжительности жизни того времени.
Но для Агафангела революция не стала завершением биографии. Напротив, она открыла самый драматический её период.
В этом заключается одна из особенностей судеб многих представителей русского духовенства и церковной иерархии XX века. Люди, чья молодость и зрелость прошли в условиях Российской империи, оказались вынуждены существовать в совершенно иной исторической реальности. Прежние государственные и общественные институты исчезли, привычная система отношений между Церковью и властью была разрушена, а само существование традиционной церковной организации стало предметом политического конфликта.
Получалось, что человек, проживший большую часть жизни в одном мире, должен был научиться существовать в другом, причём именно тогда, когда возраст и накопленный опыт обычно предполагают скорее завершение деятельности, нежели начало нового жизненного этапа.
IV. Загадка русской церковной элиты
Здесь возникает вопрос более общего характера. Почему революция и большевизм оказались столь неожиданным испытанием для значительной части церковной элиты?
Ведь это были люди с серьёзным образованием, знакомые не только с богословием, но и с европейской историей, философией, политической мыслью. Французская революция, её антиклерикальная политика, ликвидация монастырей, конфискация церковной собственности и попытки радикального переустройства общественной жизни были хорошо известны образованному человеку XIX века.
Почему же этот опыт не стал достаточным предупреждением?
Возможно, здесь действовало особое представление о России как о стране с исключительным историческим и религиозным предназначением. Не казалось ли многим, что европейские революционные потрясения не могут повториться в стране, где Церковь на протяжении столетий оставалась одним из оснований общественной жизни?
Или причина заключалась в другом: церковная среда, несмотря на высокий образовательный уровень, слишком тесно срослась с прежним государственным устройством и оказалась не готова представить себе собственное существование вне него?
Эти вопросы не имеют простого ответа. Но биографии людей, переживших революцию в зрелом возрасте, позволяют увидеть масштаб произошедшего гораздо отчётливее, чем отвлечённое описание политических событий.
V. Агафангел перед лицом новой власти
В 1922 году митрополит Агафангел оказался в центре борьбы за церковное управление. 12 мая Патриарх Тихон передал ему полномочия по управлению Церковью на период своего отсутствия. Это решение было связано с кризисом, возникшим после ареста Патриарха и активизации обновленческого движения.
Однако реализовать полученные полномочия в полной мере Агафангелу не удалось. В июне 1922 года он был арестован, а в ноябре приговорён к трёхлетней ссылке в Нарымский край. Он оказался в Колпашеве, в Западной Сибири, где провёл несколько лет.
В 1926 году митрополит вернулся в Ярославль. К этому времени церковная ситуация ещё более осложнилась. После смерти Патриарха Тихона в 1925 году вопрос о высшем церковном управлении приобрёл особую остроту. Между Агафангелом и митрополитом Сергием (Страгородским) возникло серьёзное разногласие относительно порядка осуществления церковной власти. В конечном счёте Агафангел отказался от притязаний на местоблюстительство, не желая становиться причиной нового раскола.
Но последующие события показали, что противоречия не были исчерпаны. После опубликования декларации митрополита Сергия в июле 1927 года вновь обострился вопрос о допустимых границах взаимодействия церковного руководства с советским государством.
В 1928 году Агафангел оказался среди архиереев, выступавших против административной политики Сергия. Его позиция была связана с опасениями относительно самостоятельности церковного управления и его зависимости от государственных структур.
Здесь важно не приписывать митрополиту Агафангелу все позднейшие оценки так называемого сергианства. Его собственная позиция формировалась в конкретных обстоятельствах 1920-х годов и была значительно сложнее последующих идеологических трактовок.
VI. Последние годы
В последние годы жизни Агафангел был уже тяжело испытан физически. Аресты, ссылка, неопределённость церковного положения, постоянные конфликты и напряжение последних лет сказались на его здоровье. Он перенёс несколько сердечных приступов.
30 января 1928 года митрополит совершил своё последнее богослужение в Ярославском Свято-Духовом храме. 16 октября того же года он скончался в Ярославле.
Ему было 74 года.
Если посмотреть на его биографию целиком, становится заметно, насколько необычным оказался заключительный этап его жизни. Человек, родившийся при императоре Николае I, получивший образование в духовных учебных заведениях Российской империи, прошедший путь от преподавателя до митрополита, пережил падение монархии, революцию, гражданскую войну, возникновение советского государства и первые годы систематического давления на Церковь.
При этом наиболее значительные испытания выпали на возраст, когда человеческая жизнь обычно уже близится к завершению.
VII. Исповедник и историческая память
В 2000 году митрополит Агафангел был причислен к лику святых в качестве священноисповедника. Это наименование имеет определённое историко-церковное содержание: исповедниками в древней традиции называли христиан, претерпевших преследования и страдания за веру, но не принявших мученической смерти.
В случае Агафангела это определение особенно точно соотносится с характером его биографии. Его жизнь завершилась не казнью, а после продолжительного периода заключений, ссылок и церковно-административного противостояния.
Но само прославление митрополита имеет значение не только для церковного календаря. Оно возвращает в историческую память человека, чья жизнь оказалась связана с переломом целой эпохи.
Ноябрьская дата его памяти — день обретения мощей — в этом отношении приобретает особое значение. В 1998 году, спустя семьдесят лет после смерти митрополита, его останки были обретены. В 2000 году состоялось общецерковное прославление. Таким образом, история его земной жизни получила продолжение в истории церковного почитания.
VIII. Две эпохи и одна человеческая судьба
Судьба Агафангела Ярославского позволяет вновь обратиться к одной из главных загадок русской революции.
Как получилось, что представители старой образованной России, сформировавшиеся в совершенно иной системе общественных отношений, смогли пройти через разрушение этой системы и сохранить собственную историческую и духовную идентичность?
Почему одни пытались приспособиться к новой власти, другие вступали с ней в противостояние, а третьи оказывались в сложном положении между этими двумя стратегиями?
И почему именно в эпоху катастрофы обнаруживались личности, масштаб которых в прежних обстоятельствах мог оставаться не вполне очевидным?
«Век мой, зверь мой, кто сумеет заглянуть в твои зрачки и своею кровью склеит двух столетий позвонки?» — написал в 1922 году Осип Мандельштам, русский поэт-мученик, чья фамилия переводится примерно как «миндальное дерево». В удивительно мягком и беззащитном звучании этой фамилии словно возникает перекличка с именем Агафангела. Миндальное дерево и добрый ангел.
Мы не знаем, читал ли святой Агафангел стихи Мандельштама и был ли знаком с ним лично. Он не был человеком революционного поколения. Он принадлежал к России XIX века, к миру, который для него был не отвлечённой историей, а прожитой жизнью. Однако завершать свою биографию ему пришлось уже в совершенно другой стране.
В этом смысле он действительно оказался человеком на границе двух исторических миров. И, возможно, именно поэтому его судьба представляет интерес не только как часть истории Русской Церкви, но и как один из ключей к пониманию трагического опыта России XX столетия.