Августин Соколовски
В западной христианской традиции первые два дня ноября посвящены памяти святых и усопших: 1 ноября отмечается праздник Всех святых, а 2 ноября — День всех душ, или заупокойное поминовение. В православной традиции, в частности в Русской Церкви и некоторых других славянских церквах, ноябрьская память располагается несколько иначе. Церковь готовится отметить память великомученика Димитрия Солунского, а накануне, в субботу, совершает особое поминовение усопших — Димитриевскую родительскую субботу. Получается своеобразная обратная последовательность: сначала молитва об умерших, затем память святого.
В этом году, в 2026-м, эти дни приходятся на 7 и 8 ноября. Есть в этом календарном соседстве что-то особенно выразительное: память об ушедших и память о святости оказываются рядом, не смешиваясь, но словно вступая в безмолвный разговор.
Именно в эти дни мне хочется вернуться к роману Сееса Нотебома «Всех душ». Нотебом скончался 11 февраля этого года, в возрасте девяноста двух лет. Я прочитал этот роман более двадцати лет назад, но он до сих пор не оставляет меня в покое. В нём есть нечто такое, что продолжает возвращать меня к вопросам о смерти, памяти, присутствии отсутствующих и самой возможности человеческой встречи.
Мне хотелось бы посвятить этому роману небольшое размышление.
I. Теология ушла в литературу
У меня всё чаще возникает ощущение, что теология стала скучной и ушла в литературу. Это, конечно, несправедливо по отношению к богословам, которые продолжают работать, спорить, писать важные книги. Но в литературе сегодня порой острее, чем в богословских трактатах, ставятся вопросы, которые когда-то были исключительно богословскими: что такое смерть, где находится умерший, что остаётся от человека, когда его больше нельзя увидеть и коснуться, может ли память сохранить личность, что происходит с телом, душой и временем.
Литература не обязана давать ответы. Иногда она делает нечто более существенное: не позволяет вопросу исчезнуть. Она возвращает нас к тем областям человеческого опыта, которые слишком легко превращаются в готовые формулы. Именно поэтому я хочу поговорить о романе Сееса Нотебома «Всех душ». «Всех душ» — это устоявшееся название дня поминовения усопших в некоторых европейских языках.
Роман вышел в 1998 году. Уже само название заставляет вспомнить церковный календарь, но роман не является ни богословским произведением, ни литературной иллюстрацией христианского учения о смерти. Скорее, он предлагает нам войти в пространство, где умершие продолжают присутствовать, хотя никто не может сказать, что именно означает это присутствие.
Главный герой, Артур Даане, голландский документалист, живущий в Берлине. Он потерял жену и маленького сына в авиакатастрофе. Эта утрата определила его существование, но Нотебом не превращает её в непрерывную исповедь. Артур живёт, встречается с друзьями, разговаривает об истории, философии, политике, ходит по городу, занимается своей работой. Однако кажется, что он не вполне принадлежит миру живых. Он находится в нём физически, но какая-то часть его жизни осталась там, где погибли жена и ребёнок.
Берлин для такого героя — почти идеальное место. Город, в котором история не ушла в прошлое, а продолжает проступать сквозь улицы, здания, пустоты, памятники. Здесь можно идти по современному городу и всё время натыкаться на следы исчезнувшего. Прошлое не просто вспоминается — оно буквально занимает место в настоящем. Артур словно живёт в таком же городе внутри себя.
II. Элик Оранье: человек или призрак?
Появление Элик Оранье нарушает привычное течение его жизни. Она молода, изучает историю, связана с Нидерландами, появляется и исчезает, и Артур постепенно оказывается втянут в отношения, природу которых трудно определить. Я не уверен, что Артур действительно влюблён в неё. Возможно, его притягивает не столько сама Элик, сколько её недоступность, её загадочность, возможность снова оказаться рядом с кем-то, кто ещё принадлежит миру живых.
В этом отношении Элик — странная героиня. Мы знаем о ней некоторые важные вещи, знаем её прошлое, её семейную историю, её травмы, но при этом она как будто не вполне обретает телесную плотность. Мне не хватает в ней обыкновенной человеческой повседневности. Как она двигается? Как говорит, когда не произносит важных фраз? Что любит есть, как смеётся, как выглядит утром, как ведёт себя в компании? В романе она чаще возникает как загадка, как след, как нечто ускользающее.
Это особенно заметно, если сравнить Нотебома, например, с Салманом Рушди. У Рушди персонажи почти всегда существуют телесно: у них есть привычки, запахи, вкусы, странности, бытовые жесты. Они могут быть совершенно невероятными, но при этом остаются людьми из плоти и крови. Элик же словно не до конца входит в собственное тело. Она больше похожа на образ, который Артур пытается удержать, чем на человека, которого он действительно знает.
Может быть, это намеренный приём. Возможно, Нотебом показывает нам не столько Элик, сколько восприятие Артура, человека, который после катастрофической утраты уже не умеет вполне встретиться с другим. Он видит не столько живого человека, сколько возможность выхода из собственного одиночества. Но тогда возникает неудобный вопрос: любит ли он Элик — или любит то, что сам вокруг неё создаёт?
III. Голая жизнь
Здесь мне вспоминается Джорджо Агамбен и его понятие «голой жизни». Разумеется, я не предлагаю считать, что Нотебом сознательно строил роман на философии Агамбена. Это скорее параллель, которая возникает у читателя.
У Агамбена «голая жизнь» — не просто жизнь человека, лишённая духовного содержания. Это жизнь, сведённая к биологическому существованию, оказавшаяся в особом отношении к власти и праву. Рядом с этим понятием стоит фигура homo sacer — человека, которого можно убить, но нельзя принести в жертву. Он исключён из обычного правового и сакрального порядка. Это сложная философская конструкция, и её нельзя без оговорок переносить на литературного персонажа.
Но мне интересна возникающая здесь странная инверсия: голая жизнь, в которой словно больше нет наготы, и homo sacer, в котором словно больше нет святости. Человек остаётся, тело остаётся, биологическое существование продолжается, но исчезает язык, позволяющий увидеть в нём нечто большее, чем факт жизни или факт смерти.
Элик в этом смысле оказывается почти неуловимой фигурой. Она присутствует, но её присутствие трудно описать. Она не превращается в символ окончательно, однако и не становится вполне доступным человеком. Артур словно пытается приблизиться к ней, но каждый раз встречает не столько её саму, сколько границу собственного восприятия. Но сам роман не позволяет нам остаться в этой абстракции.
IV. Беременность и аборт: возвращение тела
В Мадриде Элик сообщает Артуру, что забеременела, пока он находился в Японии, и сделала аборт. Это один из самых важных моментов романа. До этого отношения Артура и Элик могли казаться частью зыбкого пространства воспоминаний, догадок, недосказанности. Теперь возникает событие, которое невозможно свести к символу. Беременность — не метафора, а телесный факт. Аборт — не отвлечённая тема для философского разговора, а решение, принятое конкретной женщиной в конкретных обстоятельствах.
В этой сцене особенно остро обнаруживается разрыв между двумя людьми. Для Элик это её тело и её решение. Для Артура — известие о возможной жизни, о будущем, которое могло бы существовать, но о котором он ничего не знал. Он узнаёт о событии задним числом, когда уже ничего нельзя изменить. Возможно, он переживает это как ещё одну утрату. Но было бы неправильно превращать эту утрату в обвинение Элик. Её право решать не отменяется его болью, как и его боль не становится несущественной только потому, что решение принадлежало ей.
Мне кажется, здесь Нотебом неожиданно выводит роман из царства теней. До этого Элик могла казаться почти бесплотным существом, загадкой, фигурой в сознании Артура. Но беременность и аборт возвращают её в область телесной реальности — туда, где существуют последствия, необратимость, ответственность и боль. Одновременно становится заметно, насколько мало Артур знает о ней. Он узнаёт о возможной общей жизни тогда, когда эта жизнь уже осталась в прошлом.
После встречи в Мадриде Артур подвергается нападению, оказывается в больнице, впадает в кому. Позднее он узнаёт, что Элик приходила к нему. Но это не становится простым примирением и не разрешает загадку их отношений. Даже после того, как она оказывается рядом с ним в больнице, между ними остаётся дистанция. Так роман снова возвращается к своему главному пространству — пространству утраты, в котором люди могут быть рядом, но не обязательно могут встретиться.
V. Царство теней
Название «Всех душ» невольно заставляет думать о церковном поминовении умерших. Но роман Нотебома не предлагает нам привычного утешения. Его персонажи живут среди следов прошлого, разговаривают с историей, пытаются восстановить исчезнувшее, но не знают, что делать с самой смертью.
Артур потерял жену и ребёнка. Он не может вернуть их, но и не может перестать жить в отношении к ним. Его память не является просто воспоминанием о прошлом: она организует настоящее, определяет его отношения с другими людьми, влияет на то, как он видит мир. В этом смысле умершие продолжают присутствовать. Но присутствие это неоднозначно. Оно может быть любовью, верностью, невозможностью отпустить, а может быть и формой заключения живого человека в его собственной утрате.
Здесь особенно важно не смешивать память об умерших и почитание святых. Церковь молится об усопших не потому, что смерть сама по себе делает человека святым. И не потому, что память близких способна отменить смерть. Молитва об усопших — это обращение к Богу с надеждой на милость и воскресение. Праздник Всех святых — свидетельство того, что эта надежда уже имеет видимые плоды, что человеческая жизнь может быть преображена благодатью.
У Нотебома я вижу прежде всего память. Память, которая не даёт умершим исчезнуть, но не всегда знает, как жить дальше. Его мир полон теней, однако неясно, есть ли в нём преображение. В нём много истории, но мало воскресения. Много присутствия умерших, но почти нет ответа на вопрос, что значит для человека стать святым.
Возможно, именно поэтому этот роман и кажется мне скрытой теологией. Он не говорит о Боге, не строит богословских концепций, не предлагает церковного ответа. Но он подводит к вопросам, от которых теология не должна уклоняться: что остаётся от человека после смерти? Как поминать тех, кто был, но так и не был рождён? Может ли любовь удержать умершего? Где проходит граница между памятью и пленом прошлого? И что отличает просто продолжение существования от преображённой жизни?
VI. Между памятью и надеждой
Я бы хотел вернуться к Димитриевской родительской субботе, с которой начал. В ней есть то удивительное соседство, которое не позволяет нам окончательно развести святых и умерших по разным сторонам. Но она и не смешивает их. Церковь поминает усопших и одновременно чтит святых. Одних она поручает Божией милости, в других видит свидетельство действия этой милости.
Возможно, именно этого различия нам сегодня и не хватает. Мы всё чаще воспринимаем День всех святых как ещё один день посещения кладбища. Но тогда исчезает вопрос о святости. Умершие становятся предметом нашей памяти, а святые — просто особенно почитаемыми умершими. Между тем христианство говорит не только о том, что человек умирает и остаётся в памяти других. Оно говорит о том, что человек может быть преображён, что смерть не является окончательным определением его существования.
В прошлом веке в Димитриевскую субботу, когда она совпадала с 7 ноября, это различие приобретало почти историческую остроту. Государственный календарь и церковный календарь встречались в одной точке. Один рассказывал о начале новой эпохи, другой напоминал о тех, кто уже ушёл. Один стремился организовать память в соответствии с историческим проектом, другой продолжал поминать людей, не спрашивая, какое место они занимали в истории и были ли они героями.
Мне кажется, здесь есть нечто принципиальное. Церковная память не позволяет умершему стать только частью прошлого. Но она также не объявляет каждого умершего святым. Она оставляет человека перед Богом — со всей его жизнью, со всем, что мы о нём знаем и чего не знаем.
В этом месте я снова думаю о романе Нотебома. Его мир населён душами, тенями, воспоминаниями. Но где в нём святые? Где та жизнь, которая не просто сохраняется в памяти, а преображается? Может быть, литература и не обязана отвечать на этот вопрос. Её задача — довести нас до границы, за которой готовые слова перестают работать.
Но если теология действительно ушла в литературу, ей, вероятно, стоит туда вернуться не за красивыми метафорами, а за трудными вопросами. И прежде всего — за вопросом о том, что происходит с человеком между смертью и святостью. Димитриевская суббота напоминает мне об этом каждый раз: умершие нуждаются в нашей молитве, святые — в нашем почитании, а живые — в надежде, что человеческая жизнь не заканчивается царством теней.