Августин Соколовски
I. Постановка вопроса
Несмотря на обстоятельную богословскую разработку вопроса о крещении младенцев, в нём остаётся пространство для размышления. Богословие располагает ответами на основные возражения, однако один вопрос заслуживает особого внимания: может ли младенец участвовать в вере и благодатной жизни Церкви прежде, чем приобретёт способность к рациональному пониманию и словесному исповеданию веры?
Иногда библейские образы позволяют увидеть то, что трудно выразить посредством строгих богословских доказательств.
II. Дом Корнилия
Вспомним дом Корнилия (Деян. 10). Пётр проповедует собравшимся, и Дух Святой сходит на тех, кто слушает его слова. Затем весь дом принимает крещение.
Здесь существенно само пространство события: благодать входит в дом, в человеческую общность, в пространство совместной жизни. Принадлежность к народу Божию не выглядит исключительно индивидуальным интеллектуальным достижением каждого его члена.
Этот эпизод не доказывает непосредственно практику крещения младенцев, но позволяет задуматься о том, насколько глубоко церковная жизнь связана с жизнью семьи и общины.
III. Переход через Красное море
Если обратиться к более древним событиям, мы вспомним переход Израиля через Красное море. Апостол Павел прямо связывает его с крещением: «Все крестились в Моисея в облаке и в море» (1 Кор. 10:2).
Через море проходил весь народ, включая детей. Они шли вместе с родителями как часть народа, который Бог выводил из египетского рабства.
Не каждый ребёнок мог понять происходящее или выразить веру словами. Но все они проходили через море. Вода становилась границей между рабством и свободой, между прежней жизнью и новой.
IV. Вифлеемские младенцы
Здесь необходимо вспомнить Вифлеемских младенцев, память которых Церковь празднует как память святых мучеников (Мф. 2:16–18).
Они стали первыми жертвами ненависти к родившемуся Христу. Ирод приказал убить всех младенцев в Вифлееме и его окрестностях, надеясь таким образом уничтожить Того, в Ком видел угрозу собственной власти.
В этой истории особенно поражает абсолютная беспомощность детей. Они не могли понимать, что происходит, не могли выбирать, сопротивляться или исповедовать веру. Их мученичество не было результатом сознательного выбора, интеллектуального решения или словесного исповедания. Они оказались причастниками Христовой судьбы именно в своей абсолютной беззащитности.
Особенно страшно эта история выглядит в православной иконографии. На некоторых изображениях избиения младенцев воины поражают не только уже родившихся детей, но и беременных женщин, нанося удары прямо в живот. Это почти предельное изображение насилия: уничтожается не только уже появившаяся на свет жизнь, но и сама возможность её рождения. Иконографический образ словно доводит евангельскую трагедию до её крайнего выражения — насилие направлено против самой жизни, ещё не успевшей явить себя миру.
Здесь важно и число, которое закрепилось в православной литургической традиции: четырнадцать тысяч младенцев. Разумеется, применительно к небольшому Вифлеему это число трудно воспринимать как буквальную демографическую статистику. Евангелие от Матфея не указывает количества убитых детей. Поэтому четырнадцать тысяч можно прочитать и как символическое, собирательное число, выражающее не столько точное количество жертв, сколько масштаб трагедии и полноту невинно пострадавших. В народном благочестии оно становится образом множества безымянных детей, объединённых общей судьбой.
Показательно и то, что память об этих младенцах не остаётся исключительно отвлечённым богословским воспоминанием. В церковном предании почитаются приписываемые им мощи и их частицы. Само почитание реликвий, их присутствие в церковном пространстве, показывает, насколько конкретно и телесно Церковь хранит память об этих детях. Это не просто символы или персонажи евангельского повествования: в церковном сознании они остаются святыми, чья мученическая судьба имеет реальное место в истории спасения.
В этом смысле Вифлеемские младенцы становятся чем-то большим, чем отдельная группа древних мучеников. В их образе словно сосредоточена вся мученическая история в её наиболее беззащитном и трагическом выражении. Это мученичество тех, кто не мог ни защитить себя, ни объяснить происходящее, ни сознательно принять решение пострадать за Христа. Самые малые, самые беспомощные и ещё не обладающие рациональным сознанием оказываются причастниками Его судьбы.
И здесь возникает важный для нашей темы вопрос: если Церковь признаёт святость младенцев, принявших смерть вместо Христа, почему участие младенца в благодатной жизни Церкви через крещение должно казаться невозможным?
V. Младенец Моисей
Вернемся к Моисею. Его история начинается ещё раньше — с другого соприкосновения с водой, в котором он оказывается не вождём, а беспомощным младенцем.
Когда фараон приказывает убивать еврейских мальчиков, мать Моисея три месяца скрывает его. Затем кладёт его в корзину и оставляет среди тростника на берегу Нила.
В этом поступке есть что-то почти невыносимое. Человеческие возможности исчерпаны. Корзина становится уже не столько средством спасения, сколько последней попыткой доверить ребёнка неизвестности. Нил — опасное место: большая река, в которой водились крокодилы.
Моисей ничего не знает о своей будущей судьбе. Он не может выбирать, понимать или исповедовать веру. И всё же именно здесь, в безнадёжной ситуации, начинается его история спасения.
Его находит дочь фараона — представительница того самого мира, который обрёк его народ на гибель. Чужая рука становится рукой спасения. Вода, которая могла стать местом смерти, оказывается местом, откуда начинается жизнь будущего избавителя Израиля.
Здесь, однако, заслуживает внимания и другое, более драматичное прочтение этой истории. Наряду с традиционной интерпретацией судьбы Моисея как непрерывного действия Божьего провидения от начала до конца, можно увидеть и человеческую сторону происходящего. С человеческой точки зрения мать Моисея, исчерпав все возможности, фактически оставляет своего ребёнка перед лицом неизбежной гибели. Младенец оказывается один среди вод Нила, не способный ни понять происходящее, ни выбрать собственную судьбу, ни спасти самого себя.
В таком прочтении история приобретает дополнительное крещальное измерение: вода выступает не просто средством физического сохранения, но образом перехода через смерть к жизни.
В этом есть удивительная перекличка: тот, кто однажды проведёт Израиль через море, сам когда-то был спасён из воды младенцем.
VI. Огонь и вода
Здесь невольно вспоминается начало «Тихого Дона» Михаила Шолохова. Там тоже есть мать и младенец, оставленный на земле под палящим солнцем. Но эта история заканчивается смертью ребёнка.
В одном случае вода становится местом, откуда приходит спасение, в другом солнечный жар приносит смерть. Два образа, две стихии, две разные судьбы. В обоих случаях младенец совершенно беспомощен и зависит от обстоятельств и воли взрослых.
Затем вспоминается песня Rammstein Feuer und Wasser («Огонь и вода»). В ней звучит почти элементарная формула несовместимости двух стихий: «Feuer und Wasser kommen nicht zusammen» — огонь и вода не сходятся вместе.
Казалось бы, трудно найти что-то более далёкое от богословия, чем эта песня. Однако иногда светские произведения обнаруживают неожиданную теологическую глубину, затрагивая переживания человеческого существования, созвучные библейским образам.
В христианской традиции вода и огонь связаны гораздо сложнее. Есть крещение водой, но есть и крещение огнём.
Христос говорит о Своём грядущем крещении: «Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится!» (Лк. 12:50). Иоанн Креститель говорит о крещении Духом Святым и огнём (Мф. 3:11).
Стихии, противостоящие друг другу в повседневной жизни, становятся в Писании образами очищения, суда, страдания и преображения.
VII. Святые младенцы первых веков христианства
Наконец, возвращаясь к церковной памяти, вспомним младенцев-мучеников первых веков христианства — детей, принявших мученическую смерть вместе со своими родителями и сохранивших своё место в православных литургических календарях. Их свидетельство напоминает нам о том, что человек может стать причастником Христовой судьбы, не обладая рациональным пониманием происходящего и способностью к сознательному словесному исповеданию веры. Церковь помнит их как святых.
Быть может, именно эта память позволяет нам вернуться к первоначальному вопросу: если младенец может быть причастником Христовой смерти через мученичество, почему он не может быть причастником Его жизни через крещение? Так святые младенцы оказываются не доказательством, которое мы предъявляем, а памятью, которую мы празднуем и перед которой останавливаемся.