Августин Соколовски
I. Общественный взгляд
В романе Салмана Рушди «Стыд» стыд выступает не просто как индивидуальное переживание, но как общественный и культурный механизм. Он существует между человеком и обществом, между тем, кем человек является, и тем, каким его хотят видеть. Стыд оказывается чем-то большим, чем нравственное чувство: он становится способом общественного управления человеком, способом заставить его смотреть на самого себя глазами других.
II. Чужой взгляд
Но что, собственно, мы стыдимся, когда стыдимся собственной наготы? Жак Деррида в своём знаменитом рассуждении о кошке, заставшей его нагим, задаётся вопросом, который на первый взгляд кажется почти комическим, но на самом деле имеет глубокое философское измерение: почему человек стыдится собственного тела перед животным? Что именно происходит в тот момент, когда мы обнаруживаем себя увиденными? Ведь животное не обладает человеческими представлениями о приличии, не выносит нравственного суждения, не располагает системой социальных запретов. И всё-таки взгляд кошки вызывает у философа смущение. Значит, дело не только в обществе и его условностях. Возможно, стыд возникает в самой ситуации нашей открытости чужому взгляду, в обнаружении собственной телесности, которую мы привыкли скрывать даже от самих себя.
Джорджо Агамбен, размышляя о феномене наготы, позволяет увидеть здесь ещё одно измерение. Нагота — это не просто отсутствие одежды. Это состояние, в котором обнаруживается тело, лишённое привычных символических покровов, социальных ролей и культурных обозначений. Человек оказывается перед лицом собственной телесности, которую невозможно окончательно объяснить или оправдать. И именно поэтому нагота так тесно связана со стыдом, но вместе с тем может стать и условием освобождения от него.
III. Литературная нагота
Здесь мне вспоминается Михаил Булгаков и его «Мастер и Маргарита». Бал Воланда, обнажённые героини, нагота Маргариты — всё это обычно помещают в привычную символическую рамку дьявольского соблазна, мефистофелевской игры, эротического освобождения от нравственных ограничений. Но не исключено, что здесь есть и другая возможность прочтения. Мне кажется, что нагота в романе может быть прочитана и через символику крещения. Воланд при таком прочтении оказывается фигурой, которую трудно однозначно отнести к традиционным категориям добра и зла. Он не Бог и не дьявол в привычном смысле, а некая парадоксальная, почти мессианская фигура, переворачивающая привычные представления о нравственном порядке. Иешуа, напротив, предстаёт персонажем, чья истина предельно телесна и даже обыденна: истина в том, что у Пилата болит голова, а сам Иешуа уязвим. Истина здесь как будто смещается из области абсолютных метафизических утверждений в область непосредственного человеческого переживания. Это можно прочитать и как предчувствие постмодернистского недоверия к большим истинам, хотя, разумеется, Булгаков не сводится к такой интерпретации.
Совсем иначе, но с удивительно близким результатом, работает Милан Кундера. Его герои нередко доводят свободу, сексуальную раскрепощённость и либертинизм до предела. Однако за этой свободой постепенно обнаруживается не полнота жизни, а её опустошённость. Снятие запретов само по себе ещё не означает освобождения человека. Можно избавиться от стыда, но не обрести достоинства; можно снять одежду, но не стать ближе к собственной подлинности. Свобода без внутреннего содержания рискует превратиться в ещё одну форму отчуждения.
IV. Крещальная нагота
И здесь я хотел бы вернуться к христианскому пониманию наготы и стыда. В древней Церкви крещение взрослых людей совершалось в особой символической обстановке: крещаемый снимал одежду и входил в воду обнажённым. Это было не случайной бытовой подробностью и не следствием недостаточно развитых представлений о приличии. Нагота имела самостоятельное богословское значение. Человек снимал прежнюю одежду как знак прежней жизни, входил в воду как в смерть и выходил из неё для новой жизни во Христе. Затем он облачался в новую, белую одежду — одежду очищения и нового рождения.
В этом обряде есть нечто поразительное. Нагота, которая в обычной человеческой жизни связана со стыдом, здесь становится условием святости. Человек предстаёт перед Богом без прикрытий, без социальных различий, без привычных знаков своего положения. Он не демонстрирует своё тело и не выставляет его напоказ. Он отдаёт себя Богу. Поэтому крещальная нагота — это не эротическое освобождение и не эстетическая декларация естественности. Это радикальный акт доверия, отказ от прежнего способа существования и согласие родиться заново.
V. Время и новое рождение
Здесь мне вспоминается ещё один, на первый взгляд неожиданный, художественный образ — видеоклип группы Rammstein на песню «Zeit». В нём изображена катастрофа вселенского масштаба, перед лицом которой человеческое существование обнаруживает свою хрупкость и конечность. Рефрен песни звучит почти как молитвенное обращение: «Время, пожалуйста, остановись». Это уже не просто желание задержать мгновение. Это отчаянная просьба человека, который столкнулся с необратимостью времени, с невозможностью вернуть утраченное и отменить смерть.
Особенно поразителен один из эпизодов клипа, в котором человека словно пытаются вновь поместить в материнское чрево, вернуть туда, откуда он когда-то вышел в этот мир. В этом образе можно увидеть почти буквальную, хотя и гротескную, визуальную цитату из Евангелия от Иоанна. Когда Христос говорит Никодиму о необходимости родиться свыше, тот задаёт вполне естественный, но одновременно трагикомический вопрос: «Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться?» (Ин. 3:4).
В клипе Rammstein этот евангельский образ словно переворачивается. Речь идёт уже не о рождении свыше, не о духовном обновлении, а о трагической попытке вернуться к исходной точке человеческого существования. Человек хочет отменить собственную историю, вернуться в состояние, предшествующее рождению, словно ещё возможно укрыться от времени, смерти и неизбежности собственного существования. Но такое возвращение не может быть новым рождением. Это скорее образ невозможного возвращения в небытие.
Именно поэтому обращение ко времени приобретает здесь почти религиозное звучание. «Время, остановись» — это не только крик отчаяния, но и нечто напоминающее молитву. Человек обращается к тому, что превосходит его самого, просит о невозможном и тем самым обнаруживает пределы собственной власти над жизнью. В этом смысле клип можно прочитать как трагическую инверсию христианской идеи воскресения: вместо движения от смерти к новой жизни мы видим попытку вернуться из жизни к её ещё не наступившему началу.
Здесь возникает ещё одна важная параллель с крещением. Крещение — это тоже возвращение к началу, но не возвращение в материнское чрево и не отмена прожитой жизни. Это прохождение через смерть к новой жизни. Человек не становится нерождённым, не стирает свою историю и не возвращается в состояние до появления на свет. Он рождается заново, но уже в другом смысле — духовном. Вода становится образом смерти и одновременно пространством нового рождения.
VI. Единство крещения
Именно в этом контексте мне кажется важным вспомнить слова Символа веры: «Исповедую едино крещение во оставление грехов». Здесь принципиально важно слово «едино». Крещение мыслится не как событие, которое можно бесконечно повторять, каждый раз возвращаясь к исходной точке, а как единственное и неповторимое событие духовного рождения.
Возможно, именно поэтому попытка перекрестить уже крещёного человека, особенно если речь идёт о переходе из одной христианской конфессии в другую, вызывает определённые богословские вопросы. Разумеется, различные христианские традиции по-разному понимают действительность крещения, совершённого в другой конфессии, и не всякое крещение признаётся всеми Церквами. Но если исходить из символики единого крещения, то повторное крещение можно представить как своеобразную попытку вновь вернуть человека в смерть, из которой он уже однажды вышел. В символическом смысле это напоминает попытку снова поместить его в материнское чрево — туда, где он ещё не видел дневного света.
Но ведь христианское понимание нового рождения состоит не в том, чтобы отменить первое рождение или повторить его, а в том, чтобы пройти через смерть к новой жизни. Крещение не возвращает человека в прошлое. Оно открывает ему будущее. Поэтому единство крещения имеет не только каноническое или конфессиональное значение, но и глубокий антропологический смысл: человек не должен бесконечно возвращаться к началу, чтобы вновь доказывать, что он родился.
VII. Полнота символа
В определённом смысле крещение и смерть оказываются двумя исключительными ситуациями, в которых человеческая нагота получает особое значение. В обычной жизни она ограничена интимностью, медицинской необходимостью и общественными нормами. Но в крещении она становится не вынужденной необходимостью, а богословским событием.
Именно поэтому мне кажется недостаточным рассуждение тех, кто настаивает на обязательном полном погружении в воду, как будто вся полнота символики крещения исчерпывается количеством воды и способом погружения. Если мы хотим воспроизводить древнюю символику крещения, то почему выбираем только одну её составляющую? Вода, погружение, смерть и воскресение, обнажение и новое облачение образуют единое символическое целое. Крещальная нагота не менее выразительна и богословски значима, чем вода, в которую погружается человек.
Возможно, здесь стоит задать ещё один вопрос: если мы так внимательно относимся к внешней форме крещения, почему мы не уделяем сопоставимого внимания другим элементам древнего обряда? Почему полнота погружения иногда становится принципиальным условием, тогда как символика наготы, снятия прежней одежды и облачения в новую остаётся почти незамеченной? Ведь речь идёт не о наборе отдельных ритуальных подробностей, а о едином символическом действии, в котором каждый элемент раскрывает смысл нового рождения.
VIII. Освобождение и преображение
Возможно, именно здесь обнаруживается принципиальное различие между освобождением от стыда и его преображением. Современная культура часто предлагает человеку избавиться от стыда посредством демонстрации, открытости и отказа от запретов. Христианство предлагает нечто иное: не просто перестать стыдиться тела, но изменить само отношение к телу, к другому человеку и к Богу. Не выставить наготу напоказ, а предстать нагим перед Тем, перед Кем больше не нужно ничего скрывать.
В этом смысле крещение возвращает нас не столько к первобытной невинности, сколько к возможности нового рождения. Стыд не просто отменяется. Он преображается в смирение, а нагота перестаёт быть знаком уязвимости и становится знаком доверия. Человек больше не нуждается в том, чтобы защищать себя от взгляда Бога. И, возможно, именно это и есть единственно возможное неподдельное преображение стыда.