Публикации

МАРКИАН КИРСКИЙ: ОБРАЗ СИРИЙСКОГО ПОДВИЖНИЧЕСТВА

Августин Соколовски

Маркиан Кирский (†388) — один из сирийских подвижников, которым Феодорит Кирский (393–458) посвятил свою «Историю боголюбцев». Этот своеобразный патерик повествует о жизни и наставлениях аскетов, подвизавшихся в сирийских пустынях и городах. Многие из них были лично знакомы автору. Наследие, которое они оставили, поистине огромно: значительная его часть продолжает жить в православной монашеской традиции. В этом заключается одна из удивительных особенностей Православия: современный подвижник легко узнает себя в древнем аскете, а древний аскет, вероятно, узнал бы многое из собственной жизни в практике нынешних монахов.

Особое место среди сирийских подвижников занимает Маркиан. В его образе словно сосредоточены основные черты древнего монашеского идеала: отречение от мира, телесное воздержание, молитва, чудотворение, смирение, наставничество, защита веры и стремление укрыться даже от посмертной славы. В этом смысле его жизнеописание напоминает традицию, заложенную Афанасием Великим в «Житии Антония», и позволяет увидеть не отдельную историю отшельника, а целую модель духовной жизни.

I. Три родины подвижника

Феодорит начинает повествование, сопоставляя Маркиана с пророками Илией и Иоанном Крестителем, а его жизнь осмысляет через слова Послания к Евреям о праведниках, странствовавших по пустыням и горам, терпевших лишения и скорби (Евр. 11:37–38).

Особенно выразителен образ трёх родин Маркиана: первая — Кир, где он родился; вторая — пустыня, воспитавшая его в подвижничестве; третья — небеса, принявшие его увенчанным. Маркиан происходил из знатного рода, был красив и высок ростом, однако оставил привычную жизнь и удалился в пустыню. Там он устроил себе тесную хижину, окружил её оградой и почти полностью прекратил общение с людьми.

II. Воздержание и рассуждение

Вся жизнь Маркиана была посвящена молитве и чтению Священного Писания. Он непрестанно пел псалмы, прерывая пение для молитвы и вновь возвращаясь к псалмопению.

Пищу принимал в крайне ограниченном количестве: фунт хлеба, примерно 400 грамм, разделял на четыре части, которых хватало на четыре дня. Однако примечательно, что Маркиан не одобрял продолжительного полного отказа от еды. По его убеждению, чрезмерное истощение мешает молитве и духовному деланию. Лучше ежедневно принимать немного пищи, не насыщаясь досыта, но сохраняя силы для подвига. Здесь особенно заметно соединение строгости и рассуждения — качества, без которого аскеза рискует превратиться в самоцель. Аскеза – не способ наказания, или разрушения тела, а практика самоограничения ради сохранения себя.

Интересно, что некоторые отголоски подобного понимания поста можно обнаружить и в других религиозных традициях, в частности в мусульманской практике поста: важным считается не столько полное насыщение после дневного воздержания, сколько умеренность в вечерней трапезе. Сходство подобных наставлений показывает, насколько универсальным оказывается само понимание телесной дисциплины в религиозной аскетике.

III. Чудотворение и духовная власть

Строгость подвижнической жизни сопровождалась у Маркиана особыми благодатными дарованиями. Феодорит рассказывает об изгнании демонов, исцелениях и победе над драконом, появившимся возле его хижины. Когда ученик испугался чудовища, Маркиан призвал его оставить робость, перекрестил дракона, и тот распался на части. В этом эпизоде подвижник выступает как драконоборец — образ, впоследствии известный в житийной традиции. Драконоборцы, среди которых великомученик Георгий, особая категория святых.

В другом случае исцеление бесноватой девушки совершилось через сосуд с елеем, оставленный у дверей его жилища. Непосредственной встречи с больной не произошло, однако она получила помощь.

При этом Маркиан старался скрывать чудотворную силу, опасаясь тщеславия — того, что Феодорит называет кознями похитителя добродетелей. Благодатные дары не должны были становиться поводом для славы.

IV. Смирение и духовное наставничество

Несмотря на известность, Маркиан оставался человеком исключительного смирения. Его посещали епископы и влиятельные церковные деятели, желавшие получить духовное наставление. Однако сам он не стремился говорить ради того, чтобы произвести впечатление. На просьбу произнести поучение он ответил, что Господь беседует с людьми через творение, Священное Писание и собственный Промысл. От предложения принять священный сан Маркиан также решительно отказывался.

В другом эпизоде проявляется его понимание братской любви. Когда его посетил пожилой пустынник, Маркиан предложил ему простую трапезу из бобов, репы и хлеба. Гость отказывался от пищи, но хозяин начал укорять самого себя, добиваясь того, чтобы тот не смущался и согласился разделить трапезу. Так строгая аскеза уступает место любви к ближнему: пост не должен становиться препятствием для гостеприимства и братского общения.

Столь же свободно Маркиан относился к земным родственным связям. Когда родственники привезли ему необходимые припасы, он отказался принять их, поскольку по дороге они не помогли другим монастырям, рассчитывая послужить исключительно своему близкому. Для Маркиана это было проявлением естественной привязанности, а не истинного служения Богу. Его отечеством стали небеса, и земные связи уже не могли определять его духовный выбор.

V. Ученичество и распространение монашеской традиции

Вокруг Маркиана постепенно сформировался круг учеников. Его духовное влияние не ограничивалось личным примером: ученики продолжали его дело, основывали монашеские общины и распространяли его аскетические правила. Один из них перенёс эту традицию в селение Апамею, и другие места, где возникли монашеские училища, а впоследствии и многочисленные обители. По свидетельству Феодорита, число подвизавшихся в одной из таких общин превышало четыреста человек.

Сам Маркиан жил в настолько тесной хижине, что не мог выпрямиться и вытянуть ноги. Феодорит сравнивает её с добровольно избранной тюрьмой. Даже ученики жили поодаль, а когда число желающих последовать его образу жизни возросло, для них было устроено отдельное прибежище.

Особенно выразителен рассказ об ученике, который однажды ночью увидел через небольшое оконце необыкновенный свет над головой наставника. Маркиан читал Священное Писание, словно разыскивая в нём сокровища. Этот образ становится своеобразным символом всей его жизни: человек, добровольно заключивший себя в тесное земное жилище, оказывается озарённым Божественным светом, а истинные сокровища находит в слове Божием.

VI. Защита православной веры

Подвижническое смирение Маркиана не означало равнодушия к вероучительным вопросам. Феодорит особо подчёркивает его неприятие арианства, аполлинарианства, савеллианства, евхитского учения и манихейства. Он решительно противостоял заблуждениям и отстаивал никейскую веру.

Показателен случай со старцем, придерживавшимся иного порядка празднования Пасхи. Маркиан пытался убедить его изменить позицию и, встретив упорное сопротивление, даже прекратил с ним общение. Впоследствии старец уступил. Таким образом, духовная кротость сочеталась в Маркиане с твёрдостью там, где речь шла о сохранении обязательной церковной практики.

VII. Посмертное смирение

Пожалуй, наиболее необычным проявлением смирения Маркиана стало его отношение к собственной смерти и судьбе своих останков. Узнав, что верующие в Кире и Халкидоне заранее устраивают погребальные часовни, надеясь обрести его тело, он распорядился похоронить себя в тайном месте, без надгробия, известном лишь ближайшим ученикам.

После погребения могилу сравняли с землёй. В течение пятидесяти лет никто не мог обнаружить мощи. Лишь позднее место захоронения было указано одним из оставшихся в живых учеников, и тело святого перенесли в определенную для него гробницу.

Даже после смерти Маркиан стремился избежать человеческой славы. Его отношение к посмертному почитанию продолжало ту же линию, которой была подчинена вся жизнь: уклонение от тщеславия и стремление к полной свободе от земной известности.

VIII. Память, прошивающая церковный календарь

История Маркиана важна не только сама по себе. Она позволяет увидеть масштаб всего сирийского аскетического движения. Память многих подвижников, описанных Феодоритом, последовательно встречается в православном месяцеслове с середины января до начала марта, то есть в период, охватывающий подготовительное время и начало Великого поста. Некоторые из этих святых вновь вспоминаются и в Рождественский пост.

Получается удивительная картина: именами древних сирийских преподобных буквально прошит богослужебный календарь. Создаётся впечатление, будто невидимая рука расставила их памятные дни именно в те периоды церковного года, когда особенно значимы покаяние, воздержание и духовное делание. Вероятно, здесь соединились несколько исторических традиций поминовения, постепенно вошедших в единый церковный календарь.

Заключение

Феодорит Кирский — живой голос из прошлого, свидетельство эпохи, когда сирийская пустыня была наполнена людьми, для которых молитва, воздержание и отречение от мира являлись не отвлечёнными идеалами, а повседневной реальностью. Маркиан был практически современником описываемого им духовного мира и одним из тех образов, через которые Феодорит осмыслял высоту христианского подвижничества.

Но в этом повествовании есть и особое предупреждение. История древнего сирийского монашества показывает, насколько хрупким может оказаться даже великое духовное процветание. От некогда многочисленных общин, монастырей и подвижнических школ во многих местах остались лишь руины и отдельные упоминания в книгах. Место, некогда наполненное молитвой, может со временем опустеть; традиция, казавшаяся незыблемой, может почти исчезнуть из живой памяти.

Именно поэтому чтение Феодорита — не просто обращение к историческому прошлому. Оно заставляет задуматься о настоящем. Древние подвижники не должны оставаться для нас только именами в месяцеслове или персонажами старинных патериков. Их опыт продолжает говорить с Церковью, поскольку в нём заключены основы той духовной жизни, которая и сегодня составляет сердцевину православного монашества. Пожалуй, главный вопрос, который оставляет нам это повествование: если наследие древних подвижников по-прежнему живёт в православии, насколько полно мы сами сохраняем не только память о них, но и сам дух их подвига? Не сменилось ли великое прошлое духовным опустошением настоящего.