Осенние размышления о памяти и времени
Есть святые, чьи имена почти незаметны в современном церковном календаре. Они не окружены множеством преданий, о них не написаны пространные жития, их образы редко встречаются в храмовой живописи. Иногда от них остаётся только имя, дата памяти и несколько строк в месяцеслове. Кажется, будто они стоят где-то на самой периферии церковной истории, почти теряясь среди тысяч других имён.
В этом заключается одна из удивительных особенностей православного предания: оно не расстаётся со своими святыми. Церковь продолжает хранить их память, даже когда почти всё, что могло бы объяснить их жизнь, давно исчезло. Не вычёркивает, не забывает, не считает эту память излишней. В каком-то смысле это одна из самых драгоценных свойств: способность помнить тех, о ком уже почти нечего рассказать.
Первого ноября по старому стилю (14 ноября по новому календарю) празднуется память семи Дамасских мучеников — Кесария, Дасия, Саввы, Савиниана, Агриппы, Адриана и Фомы. Мы почти ничего не знаем о них. Их имена дошли до нас вместе с памятью об их мученичестве. В церковной традиции их связывают с арабским завоеванием Дамаска в 634–635 годах, с тем временем, когда прежний политический и религиозный порядок стремительно уходил в прошлое. Греческие церковные календари называют последнего из мучеников, Фому, младенцем.
Иногда скудость сведений оказывается не препятствием для размышления, а, напротив, его условием. Когда биография человека подробно известна, она как будто заранее определяет направление нашего взгляда. Когда же остаётся только несколько почти неподвижных точек, вокруг них начинает проступать целая эпоха. Эти святые становятся своего рода историческими маркерами. Мы смотрим на них, а через них — на время, которое они застали.
В этом отношении можно вспомнить первомученика Стефана. Рассказ о его смерти в Деяниях апостолов устроен так, что в происходящем вновь и вновь узнаётся евангельская история. Обвинения, ложные свидетельства, суд, последние слова, прощение гонителей, предание духа — всё это словно возвращает нас к Страстям Христовым. Стефан не просто первый мученик. Его смерть позволяет по-новому увидеть уже известное, прочитать историю Христа в опыте первого поколения Церкви.
Семь Дамасских мучеников тоже позволяют взглянуть на историю изнутри одного почти неуловимого мгновения.
На их долю выпало время стремительного распространения ислама. В первой половине VII века арабские войска переходили границы, которые ещё недавно казались незыблемыми. Города, столетиями жившие под властью Восточной Римской империи, один за другим меняли своих правителей. Война, начавшаяся задолго до этого, истощила и Византию, и Персию. После десятилетий взаимного разорения обе империи оказались неспособны удержать прежний порядок.
Дамаск был одним из древнейших христианских городов Востока. Но к моменту арабского завоевания христианство здесь уже давно перестало быть единым. После Халкидонского собора 451 года на Востоке сложились разные церковные традиции, каждая со своим пониманием православия, собственной иерархией и собственным представлением о церковном преемстве. С 519 года в Сирии существовали параллельные церковные структуры. Антиохийские халкидониты сохраняли общение с Римом и Константинополем, тогда как сирийские антихалкидониты были связаны с египетскими коптами. Восток оставался христианским, но уже не был единым.
Христианство к тому времени было сравнительно молодым явлением в истории империй. Казалось, что после Константина, после Юстиниана, после строительства великих храмов и утверждения церковного порядка оно окончательно стало частью привычного мира. При этом, уже не воспринималось как нечто совсем новое, как вера, которая только входит в историю и меняет её. Но теперь выяснялось, что и этот мир может стареть, терять города, отступать, исчезать. То, что ещё недавно казалось окончательным устройством вещей, оказывалось всего лишь одной из исторических эпох. В этом есть особенная печаль. Не столько скорбь о поражении, сколько странное чувство, возникающее, когда понимаешь, что привычный мир уже стал прошлым, хотя люди, живущие внутри него, ещё не успели этого заметить.
Семь мучеников особенно выразительны ещё и числом. Семь — число полноты, завершённости, некоторого целого. Вспоминаются семь диаконов, избранных апостольской общиной в Иерусалиме. Конечно, речь не о прямой символической связи и не о скрытом историческом замысле. Но сама эта числовая перекличка позволяет увидеть в семи Дамасских мучениках нечто большее, чем семь отдельных имён. Они словно обозначают целую общину, целую эпоху, целый христианский мир, оказавшийся на границе исчезновения.
Известно, что память мучеников праздновалась в одной из церквей Константинополя. Можно предположить, что их мощи были перенесены туда христианами, покидавшими Сирию после арабского завоевания. Возможно, среди беженцев были люди, которые понимали, что оставляют не просто свои дома, но целый мир, существовавший здесь веками. Они уносили с собой святыни, иконы, мощи, память о погибших. Так иногда история спасается не империями и не армиями, а людьми, которые, уходя из собственного города, стараются сохранить хотя бы то, что ещё можно взять с собой.
Спустя много столетий нечто подобное произойдёт с мощами Иоанна Русского. После катастрофы малоазийского христианского мира его почитатели, покидая родные места, увезут святыню с собой из Малой Азии, ставшей Турцией, в Грецию. Святые будут пересекать границы вместе с беженцами, становясь частью той памяти, которую люди пытаются перенести через катастрофу. В этом есть что-то почти физически ощутимое: история отступает, а память движется вместе с людьми. Иногда она помещается в небольшую раку, в икону, в церковную книгу, в несколько имён, которые кто-то успел переписать перед дорогой.
Но у истории есть и другая сторона. Внутреннее разделение христианского Востока было не только богословским спором. Оно постепенно превращалось в особую форму отчуждения. Халкидонитов называли мельхитами — людьми царя, сторонниками императора, «царепоклонниками». Название происходило от семитского слова, означавшего царя. В нём слышалось не только обозначение церковной традиции, но и упрёк: вы принадлежите власти, вы держитесь империи, вы не совсем наши. Слово, которое когда-то могло обозначать церковную и политическую принадлежность, становилось знаком чуждости.
Это особенно странно на фоне того, что происходило вокруг. Две христианские традиции продолжали спорить о том, кто точнее хранит веру отцов, в то время как сам мир, внутри которого этот спор возник, стремительно обрушался. Внешняя история не ждала, пока внутренние противоречия будут разрешены. Она просто двигалась дальше, оставляя за собой города, общины и целые церковные традиции.
Здесь память семи мучеников приобретает ещё одно измерение. Мы не знаем, к какой именно церковной среде принадлежали они сами. Не знаем, как относились к происходившему разделению. Их имена не дают нам возможности включить их в спор одной из сторон. Они остаются просто мучениками, людьми, чья жизнь оборвалась в момент, когда прежний мир уже не мог оставаться прежним.
Накануне их памяти, 31 октября по старому стилю, Церковь вспоминает священномученика Иоанна Кочурова, убитого в Царском Селе в 1917 году, на седьмой день Октябрьской революции.
Это совпадение календаря невольно заставляет остановиться. Две памяти, разделённые тринадцатью столетиями, оказываются рядом. Иоанн Кочуров погиб в первые дни новой власти, от рук тех, кого не переставал считать своими. Он призывал людей не бояться приближавшихся большевиков: они ведь наши братья.
В этом эпизоде есть своя историческая ирония. Царское Село, бывшая резиденция русских императоров, и священник, который обращается к народу с призывом не бояться новых властителей. Его самого убивают в городе, чьё имя уже успело стать символом старого порядка. Для тех, кто расправлялся с ним, он, вероятно, был частью этого порядка, человеком прежней власти, представителем мира, который следовало уничтожить. Но человек, оказавшийся перед ними, был не символом и не политической категорией. Он был священником, который не переставал видеть в них братьев.
Здесь снова вспоминается слово «мельхит». Когда-то так называли людей, которых подозревали в чрезмерной близости к императору, в служении чужой власти. Спустя века похожий механизм узнавания чужого повторился в совершенно иных обстоятельствах. Человек становился представителем некоего порядка, знаком чужой принадлежности, и уже почти не воспринимался сам по себе.
Конечно, между Дамаском VII века и Царским Селом 1917 года нет прямой исторической связи. Но календарь иногда создаёт такие соседства, которые заставляют думать. Семь мучеников и один священник, семь имён и одна судьба. Разные эпохи, разные обстоятельства, но одна страшная возможность человеческой истории: погибнуть не от руки далёкого врага, а от руки того, кого считал своим; погибнуть не за своих, как говорится в Евангелии от Иоанна (Иоанн 15:13), а из-за своих. Подобно многим русским людям, принимавшим большевиков, как братьев, христиане Сирии, Египта и Палестины, особенно те, кто не принимал Халкидонский Собор, и кого за это преследовала империя, видели в арабских войсках своих освободителей, и буквально открывали ворота городов.
Без церковной памяти, без представления о святости и о том, что человеческая жизнь не исчерпывается её историческим положением, в этом было бы что-то почти невыносимое. Не просто трагедия, а абсурд в самом строгом смысле слова. Не лёгкость бытия, о которой писал Кундера, а скорее та тяжесть и безысходность, перед которыми останавливался Камю. Человек погибает, и в его смерти нет никакой понятной справедливости. Его убивают те, ради кого он ещё недавно говорил слова надежды. История не предлагает утешительного объяснения. Она только продолжает движение, словно ничего особенного не произошло.
Но церковная память не позволяет этому движению стать окончательным. Она возвращает из небытия имена тех, кого история почти не заметила. Не потому, что может отменить случившееся, и не потому, что способна объяснить каждую смерть. Она просто сохраняет свидетельство о человеке, которого нельзя свести к обстоятельствам его гибели.
Может быть, поэтому так дороги эти семь почти незаметных мучеников. Мы знаем о них удивительно мало, но именно их безмолвие позволяет увидеть то, что иначе осталось бы за пределами исторического рассказа. За сменой империй, за падением городов, за богословскими спорами и политическими обвинениями остаётся человеческая жизнь. Иногда — только имя. Иногда — семь имён. За которыми – великое множество.
Осень вообще располагает к такой памяти. Время, когда всё, казавшееся устойчивым, обнаруживает свою временность. Когда листва уже опала, но деревья ещё не стали окончательно пустыми. Когда прошлое не исчезло, а настоящее уже немного похоже на воспоминание. Среди этого времени в церковном календаре остаются семь Дамасских мучеников. Почти незаметные, почти безмолвные. Они не объясняют нам историю и не предлагают готового ответа на её загадки. Просто смотрят на нас из той далёкой осени, когда один христианский мир уходил, а другой ещё только начинал складываться. Их имена сохранены. Наверное, иногда этого достаточно, чтобы история не лишалась смысла.