Др. Августин Соколовски
Понятие «Византия» всегда казалось мне странным и в некотором смысле искусственным. Его утверждение в европейской историографии Нового времени во многом способствовало тому, что Восточная Римская империя стала восприниматься как нечто самостоятельное, отделённое от римского наследия. Следы подобного отчуждения можно обнаружить и в истории богословия: православных христиан нередко рассматривали прежде всего как «восточных», словно их принадлежность к христианству нуждалась в дополнительном объяснении.
Я вспоминаю одну конференцию, кажется, в Майнце, посвящённую транснациональным измерениям научного богословия. Среди прочего там обсуждались расовые теории XIX века. В рамках этих теорий изучали и измеряли мозг представителей восточных народов, чтобы определить их интеллектуальные способности. В некоторых случаях православных христиан привозили в Западную Европу для проведения исследований, где проверяли их умственные способности, а затем выносили суждение о том, способны ли они вообще получать образование. Сегодня подобные практики кажутся почти абсурдными. Однако они напоминают нам о том, насколько глубоко предрассудки способны проникать даже в научное мышление.
У меня складывается впечатление, что некоторые следы подобного отношения к православию сохранились и по сей день. Однако теперь проблема заключается уже не только во внешнем восприятии Восточной Церкви, но и во фрагментации самого православного мира.
Ещё пятнадцать лет назад православный священник, служивший за границей, мог обратиться к католическому епископу или представителям традиционных протестантских церквей с просьбой предоставить помещение для совершения Божественной литургии. Такая просьба воспринималась как нечто совершенно естественное. Конфессиональные различия не обязательно препятствовали признанию общего христианского пространства.
Сегодня ситуация складывается сложнее. Многообразие православных юрисдикций, внутренние противоречия между ними и всё более очевидная связь церковной принадлежности с национальной идентичностью затрудняют восприятие православия как единой духовной традиции. Возникает опасность того, что для западных христиан оно постепенно превратится в совокупность самостоятельных, но лишь слабо связанных между собой религиозных культур — своего рода фольклор, заслуживающий уважения, но уже не воспринимаемый в качестве полноценного собеседника в общехристианском богословском диалоге.
Возможно, я ошибаюсь. Но порой мне кажется, что именно здесь скрывается один из самых неожиданных вызовов, стоящих перед современным православием. Мы привыкли искать угрозы извне, тогда как опасность может возникать и изнутри — там, где стремление сохранить собственную идентичность незаметно отодвигает на второй план осознание церковного единства.
Быть может, именно в этом заключается самая тонкая уловка зла: оно приходит не туда, где его ожидают, а туда, где убеждены, что для него нет места.