Августин Соколовски
1. Теология внутри светской истории
Мне кажется, что в истории светских обществ продолжают действовать некоторые теологические конструкции, даже тогда, когда сами общества уже перестают осознавать их происхождение. Догматы ведь не обязательно исчезают вместе с религиозностью. Возможно, они просто меняют форму, переходят в другие области человеческой деятельности и начинают работать там уже как нечто само собой разумеющееся. Я бы назвал это теологической тектоникой светских факторов.
2. Филиокве и два измерения Троицы
Возьмём, например, Филиокве. В восточной традиции существует довольно чёткое различение Троицы имманентной и Троицы домостроительной, то есть того, чем Бог является в Себе, и того, как Он действует в мире. Отец мыслится как начало Сына и Духа, тогда как в домостроительстве Дух посылается Отцом через Сына. Западное богословие, вводя Филиокве, утверждает исхождение Духа от Отца и Сына. Восточная критика видела здесь не просто изменение формулы, но и определённое смешение двух планов. Разумеется, западное богословие тоже различает вечное исхождение Духа и Его историческое послание, но сам спор, возможно, обнаруживает более глубокое различие в способах мыслить божественное единство и действие.
3. От божественного порядка к автономии человеческого действия
Мне интересно, не могло ли это различие иметь какие-то отдалённые последствия и за пределами собственно богословия. Если в одной традиции отношения внутри божественной жизни и действие Бога в мире оказываются теснее связаны, то не получает ли в конечном счёте и само действие, само устроение мира, особую степень значимости? Не становится ли порядок управления, организации и преобразования мира чем-то не просто подчинённым высшей реальности, но обладающим собственной релевантностью? А затем, уже в процессе секуляризации, эта самостоятельность могла бы перейти к человеческой деятельности, экономике, политике и администрированию. Я не утверждаю здесь прямой причинной связи, скорее пытаюсь нащупать возможное структурное родство.
4. Православная традиция и своеобразие России
В православной традиции, возможно, сохраняется несколько иная конфигурация. Светское устроение, хозяйство, управление, административная деятельность не обязательно получают ту же степень самостоятельной значимости. Они остаются важными, но как будто не вполне приобретают собственную, окончательную релевантность. Это не означает, что православные общества не способны к хозяйственной или административной рациональности. Скорее, вопрос в том, какое место эта рациональность занимает в общей картине мира и насколько она может существовать как самостоятельная ценность.
Здесь мне представляется интересным своеобразие России. Её историческая траектория не вполне укладывается ни в западную модель, ни в простое представление о традиционном православном обществе. Петровская реформа, создание Синода, перестройка церковного управления по государственному образцу были попыткой изменить саму эту конфигурацию — придать управлению, организации и рациональному устройству общества новую значимость, не обязательно отказываясь при этом от православного основания. Возможно, именно в этом противоречии и заключался один из особенных шансов и одновременно один из внутренних конфликтов российской модернизации.
5. Конфессиональная принадлежность как историческая география
Но мне кажется, что здесь дело не только в Филиокве и не только в различиях между восточным и западным пониманием Троицы. Вообще конфессиональная принадлежность могла иметь гораздо более глубокие последствия для исторической судьбы обществ, чем принято считать. Вспоминается Петр Чаадаев, который, по существу, видел в православии одну из главных причин исторических бед России. За это его объявили сумасшедшим. Позднее, уже после поражения Белого движения, Сергей Булгаков, находясь в Крыму, в районе Херсонеса, размышлял о том, что, возможно, если бы Россия была католической, её история не оказалась бы столь катастрофичной. И здесь мне кажется важным поставить вопрос несколько иначе. А что, если западное христианство не просто изменило бы некоторые религиозные особенности России, но и автоматически включило бы её в западноевропейское историческое пространство? Россия могла бы оказаться чем-то вроде Польши — большой, но всё-таки ограниченной частью западного мира, включённой в общую систему его культурных и политических координат.
Православие же, напротив, создавало определённую чужеродность по отношению к Западу. Особенно ощутимой она была в те эпохи, когда догматические различия ещё имели непосредственную общественную и политическую релевантность. Россия оказывалась не вполне своей на Западе, и это обстоятельство, возможно, способствовало её движению на Восток. Именно эта конфессиональная и культурная чужеродность могла стать одним из условий её исторической колоссальности, её пространственного размаха и особого евразийского положения. Получается довольно парадоксальная вещь: то, что Чаадаев считал источником русской исторической беды, могло одновременно оказаться одним из условий возникновения России как особого исторического мира. И это тоже своего рода теологическая тектоника светских факторов: догматическое различие постепенно превращается в различие цивилизационное, а затем начинает влиять на географию, политику и масштаб государства. Православие могло одновременно ограничивать возможность России стать частью Запада и открывать возможность стать чем-то гораздо большим, чем восточная окраина Европы.
6. Карлик-горбун Беньямина и тайная теология марксизма
Здесь мне вспоминается знаменитый образ Вальтера Беньямина из первого тезиса «О понятии истории» — карлик-горбун, спрятанный внутри шахматной машины и незаметно управляющий ею. Беньямин говорит о теологии, которая должна быть на службе у исторического материализма, хотя сам материализм предпочитает этого не замечать. Мне кажется, в этом образе есть нечто принципиальное: марксизм без теологии мёртв, потому что он лишается того измерения, которое позволяет ему видеть в истории не только движение производительных сил, классов и экономических отношений, но и нечто, выходящее за пределы наличного мира.
Возможно, трагедия Советского Союза состояла в том числе и в том, что он попытался сохранить марксистскую машину, но избавиться от этого карлика, от теологического измерения, которое у Беньямина оставалось её тайным двигателем. И тогда машина продолжала работать, но постепенно утрачивала смысл своего движения. Не исключено, что в этом была одна из причин её исторического саморазрушения.
7. Пределы гипотезы
Я не пытаюсь вывести экономическую историю Запада из одного догматического разногласия или объяснить своеобразие России одной особенностью православного богословия. Это было бы слишком прямолинейно. Но мне кажется интересным проследить, как теологические различия могли постепенно переходить в представления о человеке, власти, законе, собственности и общественном устройстве. Как они могли менять свою форму, становиться светскими и при этом сохранять первоначальную внутреннюю логику.
Возможно, именно такие незаметные переходы и позволяют увидеть в истории светских обществ нечто большее, чем последовательность политических и экономических обстоятельств.
Подводя предварительный итог, укажем на две связанные, но не тождественные линии: западную или восточную — о том, как теологическая структура могла участвовать в формировании автономии светского порядка, и советскую — о том, что происходит с материалистической философией истории, когда она пытается полностью устранить собственное теологическое измерение. Именно их сопоставление и делает рассуждение интереснее простой критики Запада, Православия или советского атеизма.