Августин Соколовски
I. За пределами жития
17 ноября (4 по старому стилю) Церковь празднует память преподобного Иоанникия Великого (ок. 753/754 или 762/763–846). Его житие оставляет после себя странное впечатление. Перед нами человек, который словно вышел из мира исторических людей и оказался в пространстве религиозного мифа. Бывший воин византийской армии, он становится монахом, носит тяжёлые цепи, удаляется в горы и пещеры, побеждает демонов, пророчествует, исцеляет больных и собирает вокруг себя учеников. Его жизнь наполнена чудесами настолько, что за ними почти невозможно разглядеть самого человека.
Однако, возможно, именно это первое впечатление и мешает увидеть в Иоанникии нечто действительно интересное. Если отложить в сторону чудесный антураж и попытаться рассмотреть исторический и духовный контекст его жизни, обнаруживается фигура гораздо более сложная, чем привычный образ византийского чудотворца.
Иоанникий жил в эпоху иконоборческих споров, когда вопрос о почитании икон был не просто богословской проблемой, а предметом острого церковного и политического противостояния. В молодости он служил в императорской армии, в подразделении экскувитов, связанном с охраной императорского двора. По одному из житий, он был воспитан в иконоборческой среде. Нет оснований представлять его с самого начала сознательным борцом против иконоборчества.
Более того, отношения Иоанникия с движением иконопочитателей были неоднозначными. Его окружение и некоторые связанные с ним монахи вызывали подозрения у последователей Феодора Студита. И здесь возникает один из наиболее интересных сюжетов его биографии.
II. Другая жизнь
В биографии Иоанникия есть деталь, которую легко упустить за рассказами о чудесах и аскетических подвигах. Он пришёл к монашеству не в юности. Это был человек, уже проживший значительную часть обычной человеческой жизни.
Сохранилось два ранних жития Иоанникия Великого, написанные двумя монахами, почти современниками святого, монахами Петром и Саввой. Уже сведения о его рождении расходятся. Согласно житию Саввы, он родился около 753/754 года, согласно житию Петра — около 762/763 года. Родиной его была деревня Марикату в Вифинии. Он происходил из крестьянской семьи, а в детстве пас свиней. Его родовое имя было Во́ила.
Примерно в шестнадцать-девятнадцать лет он поступил на военную службу. Таким образом, будущий великий отшельник начинал не с монастырской кельи, а с военной карьеры, связанной с императорским двором.
В 792 году Иоанникий участвовал в битве при Маркеллах во время войны с болгарами. Жития по-разному рассказывают о его подвиге: согласно Петру, он спас от вражеского аркана императора Константина VI, согласно Савве — одного из военачальников. После этого события Иоанникий оставил военную службу, хотя подробности и точная датировка его ухода остаются предметом источниковедческих споров. Он вернулся через Константинополь к родителям, но затем отправился на Олимп Вифинский.
Важно, что он не сразу стал отшельником. Сначала были монастырские общины, обучение, знакомство с богослужебным порядком и изучение Священного Писания. По рассказу Петра, после посещения Агаврского монастыря Иоанникия направили в Антидион, где он провёл два года. Затем он поселился в уединении на горе Трихаликс, неподалёку от Агаврского монастыря. Согласно этой версии, период его отшельнической жизни там продолжался с 794 по 815 год.
Савва предлагает другую последовательность событий и относит формальный монашеский постриг к 807 году, в монастыре Эристе. Эти различия не позволяют составить совершенно точный календарь его жизни. Но общая картина достаточно ясна: Иоанникий пришёл к монашеству приблизительно в сорокалетнем возрасте, а умер в 846 году, прожив, в зависимости от принятой хронологии, 84 или 94 года.
Несколько лет он провел в цепях, в впоследствии носил их на себе. В дальнейшем его жизнь не была неподвижным пребыванием в одной пещере. Он перемещался между монастырями и горными убежищами, посещал другие области Малой Азии, а во время возобновления иконоборчества в 815 году укрылся в Лидии, на горе Алсос. Позднее он вернулся на Олимп Вифинский.
Это обстоятельство определяет восприятие его биографии. Иоанникий не был человеком, который с детства принадлежал исключительно религиозному миру. Он знал военную дисциплину, императорскую службу, общественные отношения и ответственность перед начальством. Он успел пожить в том мире, от которого впоследствии отказался. Он не столько не знал мира, сколько в определённый момент решил жить иначе.
III. Святые горы
В биографии Иоанникия особенно интересна география. Его первая жизнь связана с Константинополем — столицей империи, центром политической власти и военной организации. Именно там проходила его служба. Но вторая жизнь связана прежде всего с Вифинией, с горным пространством Малой Азии, которое в VIII–IX веках стало одним из важнейших центров византийского монашества.
Главным местом его подвижничества был Олимп Вифинский, современный Улудаг в Турции, неподалёку от Бурсы. Это была не просто гора, на которой случайно поселились несколько монахов. Здесь существовала целая монашеская среда: монастыри, скиты, отдельные отшельнические поселения, маршруты паломничества и духовные связи между подвижниками.
В византийской традиции существовало понятие святых гор. В Малой Азии особенно выделялись Олимп Вифинский, гора Авксентия и Киминас. К ним можно добавить другие крупные монашеские центры, в частности Латр в Карии и Галесион близ Эфеса. Это были разные географические пространства, а не части одной горной системы.
Особенно интересна гора Авксентия, расположенная недалеко от Константинополя. Она находилась практически у порога столицы. Олимп же требовал гораздо более серьёзного путешествия: нужно было добраться до окрестностей Прусы и затем подниматься в горы.
Византийское монашество имело собственную географию внутри самой Малой Азии, причём эта география была тесно связана с крупнейшим политическим и культурным центром империи. Сегодня эти горы никуда не исчезли физически. Олимп стал известен как Улудаг, Латр сохранился под названием Бешпармак. Но исторический мир, который наделял их особым духовным значением, исчез. Отдельные монастыри разрушены, их местоположение иногда остаётся предметом научных дискуссий, а многие названия почти ничего не говорят современному человеку.
На этом фоне особенно заметен Афон, который сохранил непрерывную монашескую традицию и стал главным символом православного монашества. Но было бы ошибкой представлять его единственным существовавшим в Византии монашеским горным центром. Когда-то таких центров было гораздо больше. Афону буквально повезло: в отличии от святых гор Малой Азии, пострадавших от пиратских набегов и турецкого завоевания, он, как ни парадоксально, находился и находится в Европе.
История сохранила Афон, но гораздо хуже сохранила память о монашеской географии Малой Азии. Иоанникий оказывается одним из немногих людей, через биографию которых этот исчезнувший мир ещё можно представить.
IV. Два пути
На этом фоне особенно интересно сопоставить Иоанникия с Феодором Студитом (759–826). Один из крупнейших богословов своего времени, Феодор представлял совершенно иной тип монашеской святости. Для него православие требовало не только личной аскезы и молитвы, но и открытого исповедания веры. Если Церковь подвергается давлению, христианин не вправе оставаться в стороне. Верность истине должна быть подтверждена готовностью пострадать за неё.
Феодор был не только богословом, но и выдающимся организатором. Студийский монастырь представлял собой сложную систему коллективной жизни, основанную на общей собственности, строгой дисциплине, распределении труда и взаимной ответственности. Даже бытовые практики служили духовным целям. Например, отсутствие личной собственности распространялось и на одежду: она находилась в общем пользовании. Игумен и рядовой брат не сохраняли за собой исключительного права на конкретную вещь. Они должны были принадлежать одной общине, а не существовать в разных социальных мирах. Это была попытка создать не просто монастырь, а особую форму христианского общежития, в которой сама организация повседневной жизни помогала бы преодолевать индивидуализм, амбиции, тщеславие и стремление к превосходству.
У Феодора был и собственный вифинский период. Вместе со своим родным дядей и духовным наставником Платоном он основал монастырь Саккудион. Однако его жизнь постоянно возвращалась к Константинополю. После перехода в столицу он возглавил Студийский монастырь, а во время иконоборческих гонений неоднократно подвергался ссылкам. Для Феодора монастырь был не только пространством личного спасения, но и формой организации церковной жизни, которую необходимо было защищать и восстанавливать. Временами Феодор покидал обитель, рассеивая монахов по отдаленным уголкам империи и создавая тем самым своеобразную подпольную сеть иконопочитателей. Иоанникий, напротив, не стремился к церковному управлению, не создавал большой монастырской организации и не становился публичным богословским полемистом. Его интересовало прежде всего внутреннее очищение человека, борьба со страстями, молитва и уединение. Когда у Иоанникия что-либо не ладилось, возникали конфликты с монахами или наставниками, проявлялось тщеславие, появлялась известность, он попросту уходил.
Вифиния была для Феодора важным местом основания и восстановления монашеской общины, но его жизненный путь постоянно возвращал его к Константинополю и церковной политике. Для Иоанникия же горы стали не временным убежищем, а основным пространством его духовного существования. Феодор словно стремился вернуться в историю, чтобы изменить её. Иоанникий, напротив, всё дальше удалялся от географии политической и церковной борьбы. Именно это различие, вероятно, и объясняет часть противоречий между ним и кругом Феодора Студита.
Исследование монахини Кассии (Т. А. Сениной), посвящённое отражению анти-иконоборческого сопротивления в житиях Иоанникия Великого, позволяет увидеть за агиографическими повествованиями вполне конкретную полемику. Речь шла о том, можно ли считать настоящим исповедником православия человека, который не подвергался гонениям за иконопочитание и не участвовал в открытом сопротивлении иконоборческой политике.
В 823–824 годах на Олимпе состоялась историческая встреча Иоанникия с Феодором Студитом и представителями движения иконопочитателей. Сам факт этой встречи показывает, что Иоанникий был не неизвестным отшельником, а человеком, к которому прислушивались влиятельные церковные деятели.
Сохранились и письма Феодора, адресованные Иоанникию. В письме 823 года Феодор высоко отзывался о его добродетелях, но в более поздних свидетельствах уже заметны разногласия. Феодор упрекал Иоанникия и подобных ему подвижников в том, что они не подвергаются иконоборческим преследованиям.
Первое житие Иоанникия, написанное Петром, в определённом смысле защищает своего героя. Оно предлагает иной критерий духовного авторитета: не только мученичество и публичное исповедание, но и аскетический подвиг, пророческий дар, молитва и личная праведность. Таким образом, житие оказывается не просто рассказом о святом, но и свидетельством борьбы за само понимание святости.
V. Чужая слабость
Среди многочисленных рассказов о чудесах есть один эпизод, который представляется гораздо более значительным, чем многие истории о демонах, пророчествах и исцелениях. Иоанникий встречает монахиню, которая хочет оставить монастырь и вернуться к обычной жизни, поскольку не может справиться со своим вожделением. Вместо того чтобы осудить её или потребовать от неё нового усилия воли, он предлагает ей возложить руку ему на голову и призвать имя Иисуса Христа, чтобы её желание перешло к нему. Нравственное содержание гораздо интереснее чуда. Иоанникий не обвиняет человека в слабости. Он не пытается продемонстрировать собственное превосходство над тем, кто оказался неспособен выдержать монашеский подвиг. Напротив, он предлагает принять на себя чужое бремя. Фактически его ответ можно выразить так: если тебе невыносимо то, что происходит с тобой, позволь мне разделить это с тобой.
Здесь возникает совершенно иной образ святости. Не святость как способность совершать необыкновенные поступки, а святость как готовность помочь другому человеку, даже если для этого необходимо за него пострадать.
Именно в таких эпизодах Иоанникий становится интересен современному читателю. Его аскетические подвиги сами по себе могут казаться далёкими и даже непонятными. Но способность не унизить слабого человека, не осудить его за внутреннюю борьбу, а попытаться помочь ему — это уже вполне понятный нравственный опыт. Возможно, именно здесь находится то, чего так не хватает самому житию: человеческая сторона святого.
Мы почти ничего не узнаём о том, как Иоанникий преодолевал раздражение, как относился к неприятным ему людям, как переживал разочарования или справлялся с собственным тщеславием. А ведь именно такие вещи могли бы сделать его образ по-настоящему близким. Вместо этого житие преимущественно демонстрирует внешние признаки духовного совершенства. И всё же отдельные эпизоды позволяют увидеть за ними нечто более глубокое.
VI. Возвращение
Различие между Иоанникием и Феодором Студитом можно рассматривать не только как конфликт двух монашеских направлений, но и как столкновение двух представлений о человеческом несовершенстве.
Иоанникий словно исходит из убеждения, что прежде всего необходимо изменить самого себя. Человек, не победивший собственные страсти, рискует принести их в окружающий мир, даже если будет прикрываться самыми правильными религиозными убеждениями.
Феодор, напротив, напоминает, что личное совершенствование не освобождает человека от ответственности за происходящее вокруг. Пока ты занимаешься спасением собственной души, другие люди могут подвергаться несправедливости, а церковное сообщество — разрушаться.
В этом смысле Иоанникий представляет любовь как сострадание, а Феодор — любовь как ответственность.
Первый готов принять на себя чужую слабость. Второй готов организовать сопротивление тому, что эту слабость использует или усиливает.
Здесь возникает неожиданная параллель с исламской мистической традицией.
В суфийской литературе существует мотив сопоставления мистического восхождения к Богу и пророческого возвращения к людям. С этим мотивом связаны рассказы о Мирадже Мухаммеда, а также предания о мистическом опыте Баязида Бистами.
В некоторых суфийских интерпретациях высшее духовное достижение заключается не в том, чтобы навсегда остаться в переживании божественного присутствия, а в том, чтобы вернуться к людям и разделить с ними их существование.
Мистик стремится к Богу, но пророк возвращается к людям, поскольку его миссия предполагает ответственность за них.
Подобное различение я встречал и в изложении сравнительной религиоведческой проблематики и исламских космологий профессором Джамалем Маликом. Оно позволяет увидеть интересную особенность религиозного опыта: духовное восхождение не обязательно должно завершаться уходом от мира. Оно может предполагать возвращение к человеческому сообществу.
Это не означает противопоставления суфизма и исламского закона: многие суфии, напротив, считали соблюдение религиозного закона необходимой основой духовного пути. И, конечно, речь не идёт о прямом историческом влиянии исламской традиции на византийское монашество.
Но сама тема возвращения от мистического опыта к человеческому сообществу помогает точнее сформулировать вопрос: достаточно ли человеку приблизиться к Богу самому или его духовное совершенствование обязательно должно выражаться в преобразовании окружающей жизни?
Иоанникий словно воплощает движение в сторону внутреннего восхождения, тогда как Феодор напоминает о необходимости возвращения к людям и ответственности перед ними.
VII. Новое богословие
Следующим крупным представителем византийской мистической традиции, о котором стоит вспомнить, был Симеон Новый Богослов (949–1022). Между ним и Иоанникием лежит более столетия, но их можно сопоставить в рамках более широкой истории византийского понимания духовного опыта. Особенно интересно здесь само именование Симеона.
Сегодня титул «Новый Богослов» воспринимается как безусловная почесть. Он ставит Симеона в один ряд с Иоанном Богословом и Григорием Богословом. Но в византийской культуре понятие новизны в богословии могло вызывать совсем другую реакцию.
Восточное христианство не знало западного принципа о Церкви, как о всегда подлежащей обновлению или постоянно реформируемой (semper reformanda), Новизна религиозного опыта не всегда воспринималась как достоинство. Если православное учение уже сформулировано и признано Церковью, то претензия на новое богословское знание могла выглядеть подозрительно. Человек, заявляющий об особом непосредственном духовном опыте, рисковал показаться не продолжателем традиции, а её нарушителем.
Сергей Иванов в исследовании «Юродивые в византийской культуре», в частности в главе о «новых богословах», рассматривает Симеона в контексте необычных форм святости, духовного авторитета и юродства. Противники Симеона действительно могли использовать именование «Новый Богослов» иронически, подчёркивая подозрительную новизну его притязаний, считая юродивым. Лишь впоследствии это именование было принято церковной традицией как почётное. Здесь обнаруживается интересный парадокс: то, что современникам могло казаться опасным самомнением, со временем становилось признанным выражением святости.
История Симеона позволяет увидеть, что византийская религиозная культура не только сохраняла традицию, но и постоянно решала вопрос о границах допустимого духовного опыта. Где заканчивается личное переживание Бога и начинается претензия на собственную истину? Может ли человек обладать духовным авторитетом, не имея соответствующего положения в церковной иерархии? Вопросы эти были актуальны и для эпохи Иоанникия. В этом и других смыслах, он видится мне духовным предшественником Симеона и его традиции, с той разницей, что мы не имеем письменных свидетельств пережитого им мистического опыта и боговидения.
VIII. Память
Есть ещё одно обстоятельство, которое заставляет иначе взглянуть на Иоанникия Великого. Его имя известно далеко не каждому православному христианину. Его житие читают немногие, а его место в истории византийского монашества требует специальных знаний. Но существует одна молитва, которую множество людей произносит, даже не задумываясь о её авторстве:
«Упование моё Отец, прибежище моё Сын, покров мой Дух Святый, Троице Святая, слава Тебе».
Церковное предание связывает эту молитву с Иоанникием. Она встречается в православной молитвенной практике, в том числе в последованиях повечерия и вечерних молитвах.
В этом есть особая форма исторического бессмертия. Биографию человека можно забыть, его монастырь может исчезнуть, гора, на которой он подвизался, может получить другое название, а целый мир, частью которого он был, может перестать существовать. Но короткая молитва продолжает звучать.
При этом не обязательно утверждать, что Иоанникий единолично сочинил её в том виде, в каком она дошла до нас. В раннем житии Саввы приводится близкая по смыслу формула: «Упование моё Бог, прибежище моё Христос, покров мой Дух Святый». Позднейшая церковная традиция закрепила более известную тринитарную форму.
Но даже если речь идёт не о буквальном авторстве, а о традиции, связывающей молитву с именем святого, это чрезвычайно значительное признание. Перед нами не просто литературное произведение, а доксология — славословие Святой Троице. Иоанникий оказывается человеком, чьё имя присутствует не только в календаре и житийной литературе, но и в повседневной молитвенной жизни Церкви.
Большинство людей, которые произносят эти слова, вероятно, не вспоминают обстоятельства жизни Иоанникия. Возможно, они вообще не знают, кто он такой. Но имя человека, жившего в IX веке, продолжает существовать рядом с их собственной религиозной практикой. Это особый вид исторической памяти. Биография может забываться, тогда как созданное или сохранённое человеком славословие продолжает жить.
Здесь уместно вспомнить и само имя святого. Греческое Ἰωαννίκιος связано с именем Иоанн и понятием победы. Переводить его буквально как «маленький Иоанн» было бы неправильно. Но для современного читателя такая ассоциация всё равно может возникнуть. В ней есть определённая символика: человек, не оставивший после себя большого богословского трактата или церковной организации, оказывается своего рода малым Иоанном — свидетелем веры, чьё наследие сохранилось прежде всего в молитве. Наконец, именование «Великий» само по себе заслуживает внимания. Оно не просто украшает имя. Оно свидетельствует о том, что церковная память признала в нём человека исключительного духовного значения.
IX. Житие и забвение
Теперь можно вернуться к вопросу, с которого начиналось наше рассуждение: почему житие Иоанникия настолько насыщено чудесами?
Мы привыкли воспринимать подобные рассказы как нагромождение подробностей, за которыми исчезает реальный человек. Демоны, драконы, исцеления, пророчества, цепи, пещеры, дикие звери — всё это иногда производит впечатление почти фантастического повествования. Но стоит посмотреть на агиографию и с другой стороны.
Средневековый человек жил вне привычного нам информационного пространства. У него не было постоянного потока изображений, новостей и текстов. Большинство людей не перемещалось далеко от своего селения. Память о человеке зависела от того, насколько устойчиво его имя закреплялось в местной и церковной традиции.
Одним из главных механизмов сохранения памяти была литургия. Святого ежегодно вспоминали в определённый день, его имя включали в церковные календари, читали житие, составляли посвящённые ему каноны и стихиры. Чтение жития после шестой песни канона на утрене было одним из способов включения биографии святого в богослужебную жизнь. Но не каждый святой получал одинаковое количество песнопений и отдельное праздничное последование. Существовала своеобразная экономика церковной памяти: одни имена получали широкое распространение, другие оставались известны преимущественно в пределах отдельных монастырей и местных общин.
При этом нельзя представлять дело так, будто богослужение было доступно только богатым или что простые люди вообще не посещали храмов. Но продолжительная монастырская молитвенная жизнь действительно требовала особого распорядка, а ежедневное участие в полном богослужебном цикле было далеко не одинаково доступно всем.
Чтобы святого помнили, о нём нужно было рассказывать. Чтобы о нём рассказывали, его жизнь должна была содержать события, которые легко запоминались и передавались дальше. Чудо, пророчество, победа над демоном, встреча с императором, укрощение дикого зверя — всё это становилось своеобразными опорными точками коллективной памяти.
В этом смысле рассказы о драконах, которых побеждал Иоанникий, нельзя рассматривать исключительно как попытку приукрасить его биографию. Драконоборство (drakonoktonia) принадлежит к устойчивой типологии христианской агиографии. Это особый образ победы над хаосом, злом и силами, противостоящими человеческому и божественному порядку. Иоанникий оказывается включён в определённый разряд святых, для которых победа над чудовищем становится одним из узнаваемых признаков духовной власти. Это не означает, что мы должны объявлять все чудеса вымыслом или отказываться от веры в них. Герменевт может воздерживаться от суждения об их сверхъестественной природе, одновременно исследуя их место в повествовании и религиозной культуре.
Более того, чудесные рассказы выполняли функцию сохранения памяти независимо от того, осознавал ли это автор жития.
Но здесь возникает печальный парадокс. Чтобы сохранить исторического человека, его жизнь иногда приходилось окружать событиями, которые невозможно проверить. Но в процессе такого сохранения сам человек мог становиться почти неразличимым за чудесным повествованием. Нагромождение того, что невозможно верифицировать, иногда служит сохранению того, что действительно было. Однако в процессе сохранения память может утратить самого человека.
X. Живая память
Возможно, поэтому житие Иоанникия вызывает двойственное чувство. С одной стороны, оно предлагает образ человека, который достиг необыкновенных духовных высот. С другой — почти не показывает, каким образом эти высоты отразились на его повседневных отношениях с другими людьми.
Мы знаем, что он был воином, что оставил службу, что пришёл к монашеству в зрелом возрасте, что жил на Олимпе Вифинском, что общался с Феодором Студитом и пользовался уважением церковных деятелей. Мы знаем, что его посещал патриарх Мефодий и что после смерти его могила стала местом почитания. Но мы почти не знаем его как обычного человека.
Возможно, именно поэтому так важно не ограничиваться ни восхищением чудесами, ни скептическим разоблачением житийного повествования. За ним находится реальная биография человека, который прожил долгую жизнь, сменил несколько совершенно разных социальных состояний и сознательно изменил направление собственного существования.
От крестьянского ребёнка и пастуха до воина императорской гвардии, от монастырского послушника до отшельника, от неизвестного подвижника до человека, к которому приезжал патриарх, — таков жизненный путь Иоанникия. Феодор Студит напоминает о том, что человек не может ограничиваться собственным спасением. Иоанникий — о том, что невозможно исправить мир, не занимаясь собственной душой.
Возможно, между этими двумя позициями и находится пространство подлинной христианской жизни. Но если выбирать, что именно в житии Иоанникия заслуживает внимания современного человека, я бы выбрал не цепи, не пророчества и не чудеса. Я бы выбрал историю о монахине. Потому что в ней святой впервые предстаёт не как человек, которому подчиняются демоны и перед которым преклоняются иерархи, а как человек, готовый разделить чужую боль. Так соединяются две истории — история святого и история ближнего.
Монастыри могут исчезнуть, горы — получить другие названия, политическая карта — измениться, а биография постепенно затеряться среди житийных рассказов. Но молитва продолжает звучать. Славословие Святой Троице — «Упование моё Отец, прибежище моё Сын, покров мой Дух Святый, Троице Святая, слава Тебе» — вошло в православную богослужебную традицию и оказалось долговечнее политических и церковных институтов своего времени. Возможно, именно в этом и заключается особая память об Иоанникии Великом: в нравственном примере его поступка и в краткой молитве, сохранившей его имя в церковной памяти.