О мучениках Аравии, вероломстве и исторической памяти
I. Открытые ворота
Есть в календаре одна почти незаметная историческая перекличка. 6 ноября Православная Церковь вспоминает мученика Арефу и с ним пострадавших в аравийском городе Наджране. А на следующий день, 7 ноября, Россия вспоминает Октябрьскую революцию. Октябрьскую — потому что 25 октября 1917 года по юлианскому календарю соответствовало 7 ноября по новому стилю.
Полтора тысячелетия между двумя трагедиями. И всё же есть нечто, что их сближает. Не столько насилие, сколько вероломство.
II. Христианство в Аравии
В 523 году в Наджране существовала многочисленная христианская община. И здесь необходимо остановиться: христианство в Аравии существовало задолго до ислама. Не было случайным заносным явлением, не появилось на обочине большой истории. Оно укоренилось в жизни людей, имело свои общины, духовные традиции, мучеников.
Просто мы об этом мало знаем. Или не очень хотим знать. Сознательно, подсознательно, бессознательно, несознательно — и, наконец, осознанно забываем.
Юсуф Асар Ясар, известный как Зу-Нувас, правитель Химьярского царства, начал преследование христиан. Наджран оказался перед угрозой уничтожения. Не сумев взять город силой, правитель, согласно свидетельствам о мученичестве, обещал сохранить жизнь тем, кто откроет ворота и признает его власть.
Люди поверили.
Ворота открылись.
Обещание было нарушено. Началось массовое истребление христиан. Среди погибших — градоначальник Арефа, духовенство, монашествующие, женщины, дети. Мученица Синклитикия и её дочери. Людей принуждали отречься от Христа.
В этой истории страшна не только жестокость. Страшна последовательность: обещание, доверие, открытые ворота, предательство. Доверие стало способом убийства.
III. Обещание спасения
И здесь возникает вопрос, который далеко выходит за пределы VI века. Почему человек, обещающий спасение, так часто становится источником гибели? Почему обещание справедливости оборачивается насилием, свободы — новым рабством, всеобщего счастья — неисчислимыми страданиями?
Накануне седьмого ноября невозможно не вспомнить русскую революцию.
Было бы слишком просто представить большевиков изначально злодейской массой, сознательно решившей погубить страну. Среди них были люди искренние, увлечённые, верившие в справедливость. Были и те, чья дальнейшая жизнь оказалась совсем не такой, какой её предполагала революционная молодость.
Леонид Успенский, будущий выдающийся иконописец и богослов, прошёл через Гражданскую войну, воевал в Красной армии. Андрей Платонов, человек революционной эпохи, произносил: «Христа не отдадим церковникам». А к концу жизни, как свидетельствуют его биографы, уже оцерковлялся, просил молиться за него.
И это важно. Не для оправдания революции, не для смягчения её исторического приговора. А для понимания человеческой сложности. Среди тех, кто пришёл с революцией, были люди, сохранившие способность к покаянию, к возвращению, к поиску того, что оказалось больше их первоначальной веры в переустройство мира.
Но от этого трагедия не становится меньше.
Революция обещала новый мир. И этот мир во многом оказался построен на уничтожении человека. Благородство замысла не отменяет преступлений, как искренность веры в будущее не возвращает погибших.
Здесь нет полного исторического тождества с Наджраном. Разные эпохи, разные основания, разные масштабы и формы насилия. Но нравственная перекличка очевидна: обещание, становящееся ловушкой; доверие, обращённое против доверившегося; спаситель, приносящий гибель.
IV. Мой брат Каин
И тут мне вспоминается песня «Мой брат Каин» группы «Наутилус Помпилиус».
Каин — не чужой. Он брат. Ему открывают дверь. Его принимают, несмотря на то что он страшен, болен, опасен. В нём ещё узнают своего.
В этом и заключается трагедия. Каин — не только тот, кто убивает брата. Он ещё и тот, кто остаётся братом после совершённого убийства. Родство не исчезает от преступления. И, может быть, самое страшное в человеческой истории — осознать, что зло приходит не только от чужих.
Оно может говорить голосом своих, возвращаться под именем братства, справедливости, спасения.
Мы привыкли разделять добро и зло, жертв и палачей, светлые и тёмные стороны истории. Но человек способен искренне считать себя добрым и совершать чудовищное. Спасать человечество — и не замечать человека рядом. Любить народ — и уничтожать людей во имя этой любви.
Здесь возникает почти метафизический ужас: человек словно оказывается по ту сторону нравственной границы. Не в ницшеанском смысле преодоления морали, а в гораздо более страшном — утраты способности различать добро и зло.
V. Апогей культуризации
И ведь всё это происходит на фоне того, что принято называть прогрессом.
Казалось, человечество достигло апогея культуризации. Просвещение, философия, наука, искусство. Даже христианство в эпоху просвещённого абсолютизма нередко воспринималось как своего рода культурная технология: оно должно было окультуривать человека, делать его цивилизованным, смягчать нравы.
И вот в апогее этой культуризации приходит XX век. Век невиданных технических достижений, художественных открытий, философских систем — и одновременно век массового террора, лагерей, революционных чисток, геноцидов, уничтожения миллионов людей.
Есть греческое слово — тромократия: власть страха, власть ужаса. Террор как способ управления человеком. И парадокс в том, что за всеми разговорами о прогрессе и освобождении обнаруживается именно эта власть.
Пожалуй, демонам, если пользоваться христианским языком, пришлось бы брать мастер-класс у людей, творящих настоящее зло. Дьявол есть зло, но человеческая изобретательность в жестокости, особенно когда она вооружена благородной идеей, порой превосходит всякое воображение. И это, пожалуй, ужасает больше всего.
VI. Память и покаяние
Христианская память о мучениках Наджрана здесь не случайна. Не потому, что она даёт нам удобную схему для осуждения других. А потому, что возвращает к простой и страшной вещи: человек может отказаться от истины, предать другого, нарушить обещание — и при этом считать себя носителем высшей правды.
Накануне седьмого ноября Церковь вспоминает людей, которым обещали сохранить жизнь, но предали их. Россия вспоминает революцию, обещавшую новый мир, но оставившую после себя неисчислимые разрушения и несбывшиеся надежды.
Между этими событиями полтора тысячелетия. Но человеческая природа, кажется, изменилась гораздо меньше, чем принято думать.
И потому песня о брате Каине звучит здесь не как обвинение кому-то одному и не как окончательный приговор эпохе. Скорее, как напоминание: зло умеет возвращаться под знаком спасения, справедливости и братства.
Нельзя демонизировать всех участников истории. Нельзя отказывать человеку в возможности покаяния. Но нельзя и оправдывать преступление благородством первоначального замысла.
История мучеников Наджрана напоминает нам о цене доверия. История России — о цене обманутых надежд. А Каин напоминает, что опасность может находиться не только за стенами города, но и за дверью собственного дома.
VII. Последнее слово
Возможно, главная задача исторической памяти — не научить нас ненавидеть прошлое, а научить распознавать его опасные повторения.
Потому что самое страшное предательство начинается не тогда, когда враг объявляет себя врагом. Оно начинается тогда, когда ему открывают ворота, потому что верят его обещаниям.
Тогда брат становится Каином.