Публикации

ВЕТЕР ИЗ РАЯ, ИЛИ ТЕОЛОГИЧЕСКИЙ КАРЛИК В СОВЕТСКОМ АВТОМАТЕ С ГАЗИРОВКОЙ

Августин Соколовски

Посмотрел «Необыкновенное лето» — советский фильм Григория Никулина 1979 года по роману Константина Федина. Действие происходит в 1919 году, во время Гражданской войны. Перед нами провинциальный город, в котором пересекаются судьбы военных, интеллигенции, революционеров и людей, оказавшихся внутри исторического перелома. В центре повествования — Кирилл Извеков, молодой человек, чья жизнь и мировоззрение формируются на фоне революционных событий.

Если абстрагироваться от исторической конкретики и посмотреть на происходящее из второй четверти XXI века, причём одновременно глазами светского человека и церковного, фильм обнаруживает несколько неожиданных смыслов.

Первое, что обращает на себя внимание, — образ разрушенной церкви, из которой освобождают каких-то пленников. Кто именно эти пленники и какова их история, фильм, по крайней мере для современного зрителя, не очень проясняет. Но сама декорация выразительна: церковь оказывается пространством, вовлечённым в военный и политический конфликт. Она уже не вполне принадлежит своему прежнему сакральному назначению, но ещё сохраняет узнаваемость церковного пространства. Как будто история не знает, что с ней делать.

Однако гораздо интереснее другое. В фильме есть эпизод, в котором солдат, военных и крестьян ведут на театральное представление. И здесь возникает совершенно особенное ощущение. Большевистская революция предстаёт не только как проект передела собственности и политической власти, но и как проект массового окультуривания. Людей, ещё недавно живших в совершенно иной культурной реальности, ведут в театр. Их предполагается приобщить к искусству, воспитать в них нового зрителя, нового человека.

Это довольно парадоксально, если смотреть из нашего времени. Ведь революционные режимы, в том числе те, которые позднее поддерживались советской властью в странах так называемого третьего мира, нередко выступали и как разрушители культурного наследия. Революционный иконоборческий жест мог быть направлен не только против религии, но и против самой исторической памяти, против вещей, переживших множество поколений и составлявших культурную ткань общества.

Вспоминается, например, один рассказ о Ливии времён Каддафи. Мне рассказывали, что после одной из революционных кампаний с воздуха над определёнными территориями были видны огромные красные пространства. Картина выглядела почти пугающе, словно земля покрылась следами какой-то катастрофы. Но объяснение было прозаичнее: это были уничтоженные виноградники. В рассказе подчёркивалось, что речь шла о виноградарской традиции, связываемой ещё с античным средиземноморским прошлым Ливии. Революционная власть решила с ней расправиться. Не знаю, насколько точно передана история и каковы были действительные масштабы этих событий, но сам образ кажется почти не нуждающимся в комментариях: красная земля, на которой больше не будет виноградников. Иконоборчество, распространяющееся уже не на изображения и святыни, а на сам культурный ландшафт.

В этом смысле особенно интересен контраст между разрушенной церковью и театральным просвещением. Старый сакральный мир оказывается на обочине истории, зато новый политический проект претендует на то, чтобы стать универсальным проектом воспитания человека. Революция как будто говорит: мы разрушим прежний мир, но взамен дадим вам культуру.

Есть в фильме и ещё одна деталь, почти литературная. Главного героя зовут Кирилл Извеков. Эта фамилия невольно вызывает ассоциацию с патриархом Пименом, который в миру носил фамилию Извеков. В 1979 году Пимен уже был патриархом Московским и всея Руси. Разумеется, фамилия не принадлежит исключительно ему, и никаких оснований приписывать Федину сознательную отсылку нет. Но сама перекличка любопытна: молодой революционный Извеков и патриарх Извеков оказываются почти в одном историческом кадре. Тем более что молодой Пимен изображён на картине Павла Корина «Русь уходящая». Получается почти постмодернистское наложение смыслов. Один Извеков принадлежит проекту создания нового мира, другой — миру церковной преемственности, который революционная эпоха вытесняла на обочину истории.

Интересно даже само звучание фамилии, в котором слышится слово «век». Большевики ведь не собирались возвращать человечество в некий первоначальный золотой век, восстанавливать утраченную гармонию или возвращать историю к её истокам. Они были радикальными прогрессистами: новый мир должен был быть создан поверх всего существовавшего прежде, поверх веков, традиций и исторической памяти. Не возвращение к истокам, а движение туда, где человечество ещё никогда не было.

И вот здесь мне вспоминается Вальтер Беньямин.

В своих тезисах «О понятии истории» он описывает знаменитую фигуру ангела истории, вдохновлённую рисунком Пауля Клее «Новый Ангел» (Angelus Novus). Ангел смотрит в прошлое и видит не последовательность исторических достижений, а одну непрерывную катастрофу: руины громоздятся на руины. Он хотел бы остановиться, разбудить мёртвых, восстановить разрушенное, но из рая дует ураганный ветер, который расправляет его крылья и неудержимо несёт в будущее. Этот ветер Беньямин и называет прогрессом.

У Беньямина есть и другая, не менее важная метафора — теологический карлик, спрятанный внутри шахматного автомата, который неизменно побеждает. Снаружи кажется, что действует безупречная машина исторического материализма, но на самом деле её успех обеспечивается спрятанной внутри теологией. Карлик управляет автоматом, оставаясь невидимым.

Мне кажется, ранний большевизм действительно обладал чем-то подобным. За его материалистической риторикой скрывалась почти религиозная вера в возможность окончательного преображения человека и общества. Это была своеобразная секулярная эсхатология: старый мир должен был погибнуть, чтобы возник новый; история должна была получить смысл через освобождение человечества. И в этой вере было нечто, что нельзя объяснить одной лишь политической прагматикой.

Возможно, именно поэтому в фильме так настойчиво присутствует мотив приобщения народа к культуре. Революционерам недостаточно победить в Гражданской войне. Им необходимо, чтобы вчерашний крестьянин пришёл в театр, чтобы вчерашний солдат научился воспринимать искусство, чтобы новый общественный порядок оказался не только политической реальностью, но и культурной формой существования.

Однако возникает вопрос: что случилось с этим теологическим карликом впоследствии? Куда он исчез? Почему проект освобождения человека постепенно стал воспроизводить собственные ритуалы, догмы и механизмы принуждения? Почему обещание нового мира всё чаще оборачивалось необходимостью просто поддерживать существующий порядок?

Есть ещё один рассказ, уже из советской повседневности семидесятых годов. Человек из одной из братских стран Восточной Европы жил тогда в московском общежитии вместе со студентами из других, гораздо более далёких стран. Однажды между ними завязался спор о том, кто и где какую революцию совершил. Спорили дети разных народов, наследники разных революций, каждая из которых претендовала на собственную историческую правоту. В какой-то момент дискуссия приобрела настолько практический характер, что дверь общежития выбросили в окно. Пришедший милиционер пытался разобраться в обстоятельствах происшествия, но в итоге дело закончилось установкой внизу таблички с предупреждением, что ходить под окнами опасно.

Всемирная история революций в отдельно взятом московском общежитии. И её окончательный результат — предупреждающая табличка для прохожих.

И здесь хочется вспомнить ещё один почти анекдотический эпизод из советской жизни.

К Олимпиаде-80 в Москве появились автоматы с газированной водой. Один человек рассказывал, что собственными глазами видел, как к такому автомату подошёл посетитель, опустил монету, нажал кнопку, но вода не потекла. Человек начал возмущаться. Тогда появилась работница, постучала куда-то и позвала: «Миша, Вася, ну-ка налейте воды!» И выяснилось, что никакого автомата в привычном смысле там, собственно, и не было: внутри сидел человек, который обслуживал всю эту конструкцию.

Получается почти Беньямин наоборот. У Беньямина внутри автомата спрятан теологический карлик, который заставляет машину исторического материализма выигрывать. В нашем случае внутри автомата спрятан обыкновенный советский работник, который должен изображать автоматическую работу системы.

И в этом, пожалуй, есть довольно точная метафора позднесоветской истории. Сначала за революционным проектом стояла почти религиозная вера в преображение мира. Потом вера постепенно исчезла, но аппарат продолжал работать, имитируя прежнюю историческую необходимость. Автомат всё ещё обещал газированную воду, хотя для этого уже требовалось, чтобы кто-нибудь изнутри вручную наливал её в стакан.

Всё же я не уверен, что «Необыкновенное лето» стоит рассматривать исключительно как иллюстрацию последующего краха советского проекта. В нём сохранилось свидетельство того момента, когда революция ещё верила, что способна не просто изменить политический строй, но и привести человека к культуре. В этом есть и историческая наивность, и определённое величие замысла.

Возможно, именно поэтому сегодня так странно смотреть на разрушенную церковь и людей, которых ведут в театр. Один мир уже разрушен, другой ещё только строится. Неизвестно, какой из них в конечном счёте окажется более способным сохранить человеческое.

Ветер из рая продолжает дуть. Только теперь иногда кажется, что внутри исторического автомата уже никто не сидит.